— Так что ты, Вася, — посоветовал Шумский, — ступай пока в мой нумер, у меня еще коньячок остался; ты там немного пригубь, а я приду — выпью с тобой на посошок.
— Да, непременно… — С тем Бурмасов удалился.
— Давай, Лизавета, — сказала Ми, и они вдвоем покатили куда-то кресло-каталку с мычащим сквозь кляп отправляющимся на заклание (пардон) козлом.
Через полчаса мы усаживались в хароший файтон к висьолёму Антону. Мы — это я, лже-Шумский, Львовский, Евгеньева, генерал Белозерцев, Грыжеедов-Хлебородов и Ми. Не много же нас, постояльцев пансионата, смогло отправиться в обратный путь. Провожать нас вышли Бурмасов, Дуня, Амалия Фридриховна и профессор Финикуиди (он выразил желание пока что остаться здесь, в «Парадизе», вместе с нею).
— Гм… А вроде должно быть больше… — пересчитав нас, проговорил Ротмистр. — Раз, два… Точно же — больше должно быть!
— Вам показалось, — ответил я.
— Но — как же? Я ведь считал. Никак, снова пропал кто-то?..
— Может быть, может быть, — сказал я задумчиво. — Люди тут, знаете ли, иногда пропадают. И не только люди — некоторые предметы здесь тоже бывает что пропадают, порой даже весьма ценные.
Услышав про предметы, развивать эту тему ротмистр не стал, лишь вздохнул:
— Ошибся, выходит. Выходит, надо писать новый рапорт вдогон.
— Да, — кивнул я, — уж постарайтесь, отпишите там что-нибудь.
А лже-Шумский крикнул:
— Жутко рад был, Вася, знакомству с тобой! Не поминай лихом друга Колю! А будешь в Москве — заходи, ей-ей, не пожалеешь.
— А вот как выйду скоро в отставку выйду — так, может, и загляну.
— Вот и превосходно! Посидим!
Тут вдруг на пороге появилась Лизавета.
— Погодьте, я с вами! — крикнула великанша. На своем могучем плече она держала свернутый тяжеленный ковер. — Мне тут недалёко, до Чертова колодца.
Она втиснула ковер в фаэтон, втиснулась туда сама, и мы тронулись.
Когда проехали меньше версты, Лизавета крикнула висьолёму Антону, чтоб остановился, и с ковром на плече вышла. Ми выпрыгнула вслед за ней.
Вдвоем он оттащили куда-то ковер и через пять минут вернулись уже без него. Я вспомнил слова Лизаветы: дырка до самого ада. Что ж, вы прибудете по назначению, господин Петров, или как вас там. Во всяком случае, «козлиная песнь» была закончена.
Лизавета сказала:
— Назад я — пёхом.
Они с Ми на прощание обнялись, и Ми впрыгнула назад, в фаэтон.
Всю дорогу до станции мы проехали молча.
ДЕНЬ ГНОМОВ, —
так я назвал для себя эти больничные дни, слипшиеся в один беспросветный день, на все протяжение которого мое бренное существо было целиком отдано беспощадным и прожорливым гномам.
Еще более жестокие и жадные до крови и плоти гномы и бедное Отчество мое, и всю Европу. Да, казалось, что все это — в один день: и позор армии генерала Самсонова, и сокрушение Бельгии, и поражение союзников в Арденнах.
Нижний этаж столичной больницы, где я лежал, — а столица империи к этому времени носила уже совсем иное наименование[83], — был преобразован в военный госпиталь для особо тяжело раненых, оттуда даже до меня доносились стоны. Зачастую этим стонам вторил вой санитарок и сестер милосердия, получивших извещения с фронтов. И вот, чтобы хоть немного отвлечься и от собственных мук, и от мук мира, пребывающего в судорогах, я начал записывать эту историю, свидетелем которой я стал в те июльские дни в пансионате «Парадиз». Но только теперь она не казалась мне такою ужасной, как в те дни, в дни когда в небольшом горном пансионате появлялось по одному покойнику едва ли не в каждые сутки — Боже, какая ничтожно микроскопическая малость по меркам нынешних времен!
Мир жил тревогой, все ждали чего-то еще более страшного, маячащего призраком где-то впереди. В этом смысле мне было, пожалуй, даже спокойнее, чем другим, ибо я знал, что до чего-то самого страшного я, слава Богу, не доживу.
Я писал. Писал самозабвенно, заглушая боль и смутные мысли. И постепенно даже входил во вкус…
– —
Где-то в середке этого нескончаемого дня гномов проведать меня зашла Ми и после нескольких ритуальных слов о том, что я неплохо выгляжу, вдруг спросила:
— А вы знаете ли, как зовут нашего председателя Тайного Суда?
— ?
— Такое вот совпадение: зовут его Андрей Исидорович Васильцев. Говорю вам это, поскольку вы уж никому… — Возможно, она хотела продолжить: «не успеете сообщить», — но, замявшись, сказала: — уж вы-то (я в вас верю) оставьте это в тайне. Я даже было подумала, что какой-то ваш родственник.
83
Санкт-Петербург в 1914 г., в связи с началом Мировой войны, был
Тут мне не могут не вспомниться слова из любимого мною в детстве романа Р. Стивенсона, где пират Сильверс говорит (в моем вольном переводе с английского):