Еще год назад в Праге кипели политические страсти, но сейчас по пражским улицам сновали лишь падкие до сенсаций заезжие туристы, соблазненные эмигрантскими сплетнями и авантюрными мечтами запечатлеть на пленке своих „Asahi Pentax“ советские танки. Но в Праге, уж если очень повезет, можно было встретить разве что двух-трех советских солдат, торопливо шагающих от Ратуши с ее курантами к Карлову мосту и дальше на Градчаны. «У Флеков» за столами на открытой террасе из вечера в вечер немецкая речь мешалась с французской и английской, разочарованные японцы чертили на столах мокрыми от пива пальцами карту Дальнего Востока, а кодлы баварских горлопанов, которых даже тренировки в мюнхенских пивнушках не смогли подготовить к достойной встрече с флековским тринадцатиградусным, горланили «Deutschland, Deutschland über alles»[10]. Но официанты, быстренько получив с них по счету, решительно выставляли горлопанов прочь. Франтишек ходил и наблюдал, что творится вокруг. В политике он не разбирался, политикой не интересовался, испытывая к ней подсознательное отвращение, выпестованное многолетними регулярными порциями обывательского пойла, круто замешенного на мещанских взглядах родителей и прописных гимназических истинах и лозунгах, в смысл которых распрекраснейшим образом ухитрялся не вникать, ибо, скажем прямо, собственного политического опыта не имел, а в газетах, как, впрочем, большинство его сверстников, читал лишь спортивную рубрику да брачные объявления, хотя к спорту был равнодушен и ни знакомиться, ни тем более вступать в брак не собирался. Франтишек вспоминал Кларку, и душу его захлестывали любовь и ревность, томила горечь невосполнимой утраты.
Однажды, одиноко бродя июльским пополуднем по Праге, он столкнулся с развеселой компанией, топавшей посреди Целетной улицы по направлению к Прашной бране. Издали компашка походила на горланящих туристов из ФРГ, и Франтишек, когда агрессивного вида ребята приблизились к нему, свернул было на тротуар, как вдруг услыхал вопль:
— Чао, Ринго!
Не успел Франтишек сориентироваться, как чей-то кулак нанес ему дружелюбный удар в грудь и обладатель кулака, раскатывая «р», проорал прямо в ухо:
— Где твоя пр-р-режняя улыбка, ты, стар-р-рый, добр-рый чешский лев!
Бывший монт Тесарек, апологет поп-арта, сделавший театру «ручкой» задолго до прихода туда Франтишека, однако в последнее время все чаще заглядывающий в театральный клуб и к «Гробикам», где для разнообразия прощался с коротким конъюнктурным периодом своей эпатажной и простому зрителю труднодоступной живописи, вцепившись Франтишеку в воротник, гремел:
— Кто не с нами, тот пр-р-ротив нас, ты, старррый служака! Сегодня мы гуляем всем чер-р-ртям назло!
Компания всосала в себя Франтишека и, подобно приливу, потащила за собой. Немного позже Франтишек обнаружил среди них поэта Ивана Гудечка, нескольких журналистов, знакомых ему по трактиру «У гробиков» и клубу журналистов на Парижской улице. Все уже рассаживались по машинам, припаркованным на стоянке на площади Республики, и случай впихнул Франтишека в одну машину с поэтом Гудечком, редактором еженедельника «Обрана свободы» Павлом Ваней и незнакомой брюнеткой. Брюнетка на заднем сиденье целовалась с каким-то хипаком, в салоне автомобиля марихуаной, правда, не пахло, зато сливовицей вовсю, и, когда машина, рванув с места, ринулась вслед за остальными, у обеспокоенного Франтишека душа ушла в пятки. Целью этой неожиданной и не запланированной им поездки оказался замок Чешский Штернберк, тот самый, что, по утверждению экскурсовода, «…гордо высится на скалистом утесе над рекой Сазавой, в нескольких километрах от ее слияния с Бланицей».
Живописец Тесарек пришлепнул экскурсоводу на лоб стокроновку и объявил:
— Сдачи, пр-р-риятель, не надо! Бер-ри, пользуйся! А нам гони ключи, мы ведь сюда зар-ради искусства пр-риехали. И твой тр-реп нам ни к чему!
Перепуганный экскурсовод-любитель, работающий здесь на общественных началах, счел за благо уступить. В замке сейчас они были только вдвоем со старушкой-кассиршей, занятой выручкой. Рабочий день кончился, и музей уже был закрыт. Несчастный студент-общественник открыл им дверь лишь потому, что принял яростный стук в дверь за злобные домогательства холерического заведующего музеем, который сменил на этом посту бывшего управляющего графа Штернберка, не вернувшегося в замок и после визита к родичам в Вену оставшегося там. Но опасения юного экскурсовода оказались излишними — к счастью, ничего особенного не стряслось. Компания Тесарека ограничилась лишь тем, что, мельком взглянув на графские коллекции, с восторгом приняла презрительную оценку заводилы Тесарека: