— Да, и правда изменилось, — так же тихо подтвердил я. Хотелось мне спросить: «А как поживает Рисолат-апа?» — но не решился. А вдруг она тоже умерла, так к чему бередить рану? Он прочел то, что я хотел спросить, по моим глазам.
— Мама умерла на три года раньше вашей… — сказал он, глядя в одну точку. — Она всегда говорила: «Дай бог мне увидеть хоть одного твоего ребенка». Не одного, троих вырастила… Мы потом снова переехали в Ташкент. Живем на Карасу[63].
Мы забыли, где находимся, и начали вспоминать былое. Как они уехали в Асаку, Рисолат-апа мечтала, чтоб сын ее стал врачом, и Ариф учился в Андижанском мединституте…
Видимо, беседа наша затянулась, ибо бородатый старик, который беспрерывно кашлял, раза два приоткрывал дверь и многозначительно поглядывал на нас. Мы вынуждены были расстаться. Я вышел с рецептом, который выписал мне Ариф. Машинально сел в машину, поехал, а мыслями давно уже был в своем детстве.
…Зима в тот год выдалась очень суровая. Даже плевок превращался в лед. Отец первый раз в жизни купил мне валенки. Хоть в них и нельзя кататься по льду, но они такие хорошие, теплые. Снег лежал глубокий. Когда я проходил там, где не было проторенной дорожки, он набивался мне в валенки. Наша учительница Рисолат-апа, жила чуть поодаль от нас, и поэтому почти каждый день я возвращался домой из школы вместе с ней. Она носила ичиги с кавушами. Прокладывала дорогу в снегу, а я шел за ней следом.
Морозное зимнее утро. Я лежу, сунув ноги под сандал. Старшие братья ушли в школу. Мне — во вторую смену. Отец сидит на почетном месте[64], накинув халат, как и я, сунув ноги под сандал, и дремлет. Возле него — мать, голова ее обмотана теплым платком. Рядом с матерью стоит самовар. На круглом брюхе его какие-то странные рисунки. По словам мамы, это изображения старинных монет. На тарелку, что под носиком самовара, монотонно капает вода: кап-кап, кап-кап… Словно ходики идут. Окна разрисованы дедом-морозом. Что делается за ними — не видать. Даже дверь покрыта инеем. Но около сандала тепло, приятно. Вставать не хочется. Сандал покрыт поверх одеяла еще старенькой скатертью, на ней несколько кусков черного хлеба, джида, сушеный урюк…
Вдруг со двора послышался лай нашей собачонки. Отец приоткрыл один глаз и вопросительно глянул на мать. Та только поднялась с места, как дверь с шумом распахнулась и в комнату вошла старшая сестра отца, а вслед за нею ворвался холод. Толстый пуховый платок тети, черное бархатное пальто и даже ресницы были покрыты инеем. Мама быстро подошла к ней и взяла у нее из рук большой узелок.
Отец тоже засуетился.
— Ну, ну! — сказал он.
Лицо его прояснилось. Но больше он ничего вымолвить не мог. Ибо во рту у него был насвай. Он поспешно приподнял одеяло, которым был покрыт сандал, и сплюнул туда насвай.
— Как себя чувствуешь, сестра? — сказал он, поднимаясь с места.
Тетя поцеловала меня в лоб холодными как лед губами и, подсев к сандалу, сунула руки под одеяло.
— Пропади он пропадом, этот холод! — ответила она, дрожа. — Аж пальцы окоченели.
Мама, чтобы заварить свежий чай, быстро вышла с самоваром. Отец, пристально глядя в глаза сестры, спросил:
— Все ли в порядке, сестра, не случилось ли чего?
— Ничего не случилось, ничего! Ты здесь валяешься, греешься у сандала, и нет тебе никакого дела до того, какие тучи собрались над головой твоей сестры!
— Да что же случилось, в конце-то концов? — спросил отец настойчиво.
Тетя неожиданно расплакалась:
— Как много ждала от этого мальчика! Думала, кончится война, закачу ему такую свадьбу, а он…
Отец побледнел:
— Что с Афзалханом?
Я живо представил себе Афзалхана, такого же красивого, как и тетя, вернувшегося с фронта в шинели с блестящими пуговицами. Мать как вошла, так и застыла посреди комнаты, услышав тревожный вопрос отца.
— Что случилось?
— Это не бола, а бало![65] — Тетя всхлипнула, утирая нос кончиком платка. — Сколько раз я говорила ему: «Тебе уже тридцать лет. Два года как с фронта вернулся. И все не женишься. Что люди скажут?» А он все отговорками отделывался. Теперь я знаю почему. Боже мой, сколько девушек вокруг, любое дерево тряхни, сто девушек с каждого посыплется, а этот негодник вздумал жениться на женщине! Да и это бы полбеды, у нее еще и ребенок взрослый.
— А кто она? — в один голос спросили отец и мать.
— Кто бы, вы подумали? Оказывается, Рисолат! Он говорит, будто любил ее еще до того, как она вышла замуж. «Буду отцом мальчику». Так говорит. Вай, чтоб ты сдох, чем стать отцом какому-то щенку! — Тетя стукнула кулаком по столу так, что вся джида разлетелась. — Чтоб ты подох, чем стать мужем этой бессовестной, чем стать золотой крышкой для глиняного котла!