— Мама! Сваты идут, сестру сватать!
Я научился узнавать свах издалека. У них в руках обязательно бывают свертки. В последнее время сваты зачастили к нам: что ни день, идут новые.
Мать, сидя на корточках на веранде, просеивала в сите муку.
— О аллах! — испуганно выдохнула она и резво вскочила на ноги. Быстро завернув сито в супра[66], она побежала в комнату. Через минуту выскочила из комнаты, ополоснула руки и помчалась к воротам встречать гостей. До ворот я добежал раньше матери. Гости были совсем близко от ворот, собака кружилась вокруг них, лая и норовя укусить то одну, то другую. Женщины шли медленно, осторожно, зорко следя за собакой. А ей, судя по всему, не понравилась та, что в парандже и с палкой, и она вцепилась в ее подол.
— Пошла! — закричал я грозно.
Собака, увидев меня, видно, решила, что подоспела подмога, и с еще большим рвением стала наскакивать на коротышку. Но и коротышка была не промах. Изловчившись, так наподдала собаке, что та жалобно взвизгнула и похромала прочь. Найдя безопасное место, стала лизать заднюю лапу.
— Ах, дорогие! — радостно воскликнула мать, словно перед ней очутились старые знакомые. — Добро пожаловать!
По обычаю они здоровались, обнимаясь и поглаживая друг друга по плечу. Как мне показалось, молодка в шелковом платке даже принюхивалась к волосам матери. Мать услужливо взяла в руки паранджу коротышки и радушно пригласила гостей в дом. Та, что была в атласном платье, сразу шмыгнула на кухню[67]. Оттуда вышла с довольным лицом.
Я проскользнул в комнату вместе со всеми, словно для того, чтобы положить перочинный нож брата на место. Мать резво стелила курпачи вокруг низенького столика. С ниши в стене она взяла поднос. Что было на подносе, я помню точно: сушеный урюк, чищеные орехи, плоды джиды, шесть лепешек из кукурузной муки, в тарелочке — мелко наколотый сахар. Хоть сахар и был для нас, детей, великим соблазном и вечным искушением, мы не трогали его, так как знали, что мать бережет его для неожиданных гостей. Гости прочитали молитву. Мать налила в пиалы чай и протянула им.
— Вот, дорогая, — начала гостья в атласном платье, после того как женщины вдоволь порасспрашивали друг друга о житье-бытье, о здоровье, о детях. — Если судьбе будет угодно, то мы станем родственниками. Мы пришли с надеждой породниться и готовы подметать ваш двор[68].
Мать молчала.
— Угощайтесь, пожалуйста, — сказал она наконец, кивая на яства.
— Мы слышали, дорогая, — вступила в разговор коротышка, — что вы из высокого рода. Когда взрослеют дети, родители хотят исполнить свой долг перед ними[69]. Мой сын неплохой парень, спокойный, вежливый. Учитель.
Она повернула голову в сторону своей товарки, словно прося ее подтвердить сказанное, и серебряные монеты в волосах ее слабо звякнули.
— Да, уважаемая, вы не прогадаете, — поддержала разговор молодка в атласном платье и, как бы невзначай выставляя напоказ увесистые золотые браслеты на руках, стала развязывать узелки.
— Не утруждайте себя зря, дорогая, — сказала мать, осторожно беря ее за руки. — Даст бог, мы еще походим друг к дружке.
Мать ни словом, ни жестом не позволила себе обидеть свах, но разломить лепешки, которые они принесли с собой, не разрешила. Ведь разломить лепешку — значит дать согласие на свадьбу.
— А вы порасспросите о нас, — сказала коротышка. — Мы живем на Каане. Дом Адылходжи любой знает. Большие ворота перед гузаром. Мы живем рядом с горбатым Махмудом.
— Она — мать вашего будущего зятя! — пояснила, улыбаясь, гостья в атласном платье! — Если спросите, где дом мастерицы Муборак, каждый покажет. Только у нее швейная машина «Зингер».
Меня совершенно не интересовали все эти Адылходжа, Махмуд-горбатый, ни мастерица Муборак, я во все глаза смотрел на сахар. Чтобы обнаружить свое присутствие, я уронил на пол перочинный ножик. Мать бросила на меня быстрый взгляд, прикусила нижнюю губу и незаметно покачала головой, мол, выйди из комнаты, постыдись гостей. Потеряв всякую надежду на сахар, я был вынужден удалиться. Через полчаса сваты ушли. Собака, видно, затаила на них обиду и, несмотря на грозные окрики матери, долго «провожала» гостей.