— Чьи деньги? — громко спросил я.
Матушка Пошша наливала маставу в тарелку. Я подбежал к ней.
— Деньги ваши? — опять громко спрашиваю я.
Она вдруг рассердилась.
— Коль ты нашел их, стало быть, твои. Чего орешь?
Абдужаббар помолчал. Уставился глазами в одну точку. В глазах его я увидел несвойственную ему тоску.
— Потом еще раз, когда я «заболел», матушка Пошша так же «потеряла» пятерку, — тихо сказал он. — А я «нашел» ее.
Наступило долгое молчание. Абдужаббар по-прежнему глядел в одну точку. Лицо его было хмурым.
— Вот и получилось, что задолжал я ей десять рублей, — сказал он, подвигая деньги ко мне поближе.
— Оставьте их себе, — сказал я искренне.
— Не возьмете, обижусь до гроба, — Абдужаббар резко направился к выходу. Остановившись на пороге, обернулся: — Как-то раз я пошел к ней на кладбище, но вернулся назад от кладбищенских ворот, — сказал он дрогнувшим голосом. — Совесть не позволила. Был я выпивши. — Он на минуту уставился глазами в пол, потом добавил: — А сегодня четверг[72], сегодня пойду схожу к ней. Уже три дня как ни капли не брал в рот. — И, не дожидаясь моего ответа, вышел, хлопнув дверью.
ЗАВИСТЬ
Говорят, что самое лучшее лекарство от горя — это время. Не знаю, может быть, для других так оно и есть. А для меня… Иногда мне кажется, что я уже пережил свое горе, но достаточно малейшего толчка, чтобы оно вновь заставило меня страдать. В бессонные ночи мне слышится голос матери. Она успокаивает меня: «Не надо печалиться, мальчик мой. Все пройдет… Главное для меня — твое здоровье, твое счастье».
Есть у меня друг Джахангир. Хороший, близкий друг. Отличительная его черта — он постоянно в разъездах. Сегодня в Ташкенте, а завтра уже в Самарканде. Жена у него женщина тихая, неразговорчивая. Спрашиваешь: «А где Джахангир?» — отвечает: «Не знаю, кажется, в командировке в Таджикистане. Приедет на следующей неделе». А на следующей неделе он уже оказывается где-нибудь в Туркмении.
Недавно он заехал ко мне домой.
— А ну, — сказал он, как всегда второпях, — собирайся! Едем в Джизак.
Я придумал тысячу предлогов, чтобы отказаться. Но он и слушать не стал. Потащил к себе домой. У ворот его дома стоял новенький «Москвич», еще блестевший лаком. А рядом с машиной застыла мать Джахангира — тетушка Мехри. Что-то в ней было от моей матери. Такой же наклон головы, когда она смотрит на собеседника, немножко грустные глаза, седые волосы, выбивающиеся из-под темного платка. Такой же длинный черный бархатный жилет носила и моя мать.
Тетушка Мехри очень довольна сыном. Когда она стала слепнуть, Джахангир повез ее к знаменитому доктору Мухамаджану на операцию. Тетушка Мехри при всяком удобном случае читает молитвы в честь сына. И не устает повторять: «Это мой Джахангир открыл снова мои глаза. Благодаря ему я снова увидела белый свет».
Она обрадовалась мне. Поцеловала в лоб.
— Твоему другу, — указала она на Джахангира, — опять не сидится на месте. Как огонь. Только вчера приехал, а сегодня опять уезжает.
Я промолчал, ибо сам хорошо знал повадки друга. Джахангир, открыв капот, копался в моторе.
— Будьте осторожны в пути, — тетушка Мехри умоляюще посмотрела на нас своими мутными глазами.
— Не беспокойтесь, — успокоил я ее.
— А? Что вы сказали?
— Не беспокойтесь! — очень громко сказал я, зная, что тетушка Мехри плохо слышит. — Послезавтра вернемся.
Тетушка Мехри подошла к Джахангиру, все еще копавшемуся в моторе.
— Джахан, — тихо сказала она, — будь осторожен, когда поедете через горы.
Джахангир взглянул на мать через плечо.
— По дороге на Джизак никаких гор нет.
— Я беспокоюсь оттого, что вам придется ехать в горах, — стояла на своем старушка. — Не гони машину. Не надо торопиться, сын мой.
72
У мусульман четверг является священным днем, в этот день родственники и близкие идут на кладбище почтить память умерших.