Гражданский пламень, охвативший Делакруа при изгнании Карла X, подкреплялся еще и соображениями более практического свойства. С приходом к власти герцога Орлеанского одним из первых людей в государстве сделался Тьер, и, кроме того, поговаривали, что король не принимает ни одного важного решения, не посоветовавшись с Талейраном. Делакруа ликовал: скорее за работу — воспеть июльские дни и в первый же послереволюционный Салон представить композицию во славу возрожденной Франции. Он горел воодушевлением политических деятелей, наперебой открыто и свободно исповедовавших свои взгляды, и поэтов, слагавших гимны этой свободе. Уже в начале августа ходила по рукам знаменитая ода Барбье «Добыча»[369]; в первых двух строках нетрудно узнать аллегорическую фигуру с картины Делакруа: «Это дюжая женщина с мощной грудью, ее голос хрипл и красота сурова». Сдержанным голосом ликующего буржуа вторит оде менее известное стихотворение Казимира Делавиня[370] — «Мессениянки»:
Существовал великолепный рисунок, принадлежавший впоследствии Дега: нагая и будто во всю глотку орущая Свобода на баррикаде. Американский искусствовед Гамильтон усматривает сходство между «Свободой» Делакруа и иллюстрацией к одной из песен «Чайльд Гарольда» — «Девушка из Сарагосы»: едва одетая, она также ступает по баррикаде среди трупов, — в таком случае за картиной стоит еще и Байрон; впрочем, известно, что в 1828 году Делакруа с госпожой Пьере видел в цирке Франкони пантомиму «Осада Сарагосы». А картину с таким названием в том же году выставил в королевской Академии Дейвид Уилки: она имела значительный успех и по гравюрам была знакома Делакруа.
Величественная фигура Свободы сообщает незначительному, хотя и трагическому эпизоду — смерти Арколя — поистине эпическую мощь. Изменены детали, исчез висячий мост, но исключительно точно передан общий колорит сцены: серые и бежеватые дома на набережной, собор Парижской богоматери и голубое небо, столь непохожее на все прочие небеса Делакруа. Это Париж Домье. Делакруа предельно ограничил палитру и в одном только флаге остался собой. Строгость цветовой гаммы и самый дух картины близки Жерико, так что некоторые критики поспешили окрестить «Баррикаду» новым «Плотом». Сходство паруса и флага и в самом деле разительно, а мертвые упали к подножию баррикады и застыли в тех же позах, что и тела на переднем плане «Плота»: убитый солдат — родной брат раненого кирасира. В гойевских «Бедствиях войны»[371] подглядел Делакруа полуобнаженного мужчину в рубашке, а увлечение Шарле, увы, сказалось в неудачном мальчишке в полицейской фуражке, слева. Что же касается Свободы, сражающейся бок о бок с восставшими и, как они, живой и материальной, — это сама дерзость, особенно в сравнении с точно отлитыми из гипса аллегориями Энгра, коронующими Гомера или Керубини[372]. Лишь в рубенсовской серии из галереи Марии Медичи да еще, пожалуй, в «Славе, коронующей Людовика XIII» Филиппа де Шампеня[373] можно увидеть столь естественное и полное слияние божественного с человеческим. Этой картиной, а всего более эскизом к ней, независимым от посторонних влияний, Делакруа надолго определил живописное видение идеи свободы. От нее пошла вся республиканская иконография: и «Марсельеза» Рюда[374] и «Торжествующая Республика» Далу[375].
Горожанин в цилиндре с ружьем в руках — не кто иной, как сам Делакруа, все эти три дня небритый и в нечищеном сюртуке. В нем проснулся гражданин, и щегольства словно не бывало. В глазах его, как в глазах Фабрицио, «слишком много огня». Подобно своему брату, погибшему под Фридландом, он упивается запахом пороха. Этот горожанин еще и Мариус[376], а размахивающий револьвером мальчишка — Гаврош, ибо двадцать лет спустя, в «Отверженных» Гюго, конечно же, описал баррикаду с картины Делакруа. В массовом издании романа «Свобода, ведущая народ на баррикады» иллюстрирует главу «Будущее, таящееся в народе». «Свободу» чуть ли не буквально воспроизведет Ретель[377] в своей «Пляске смерти», — заменив центральную фигуру скелетом, она станет прообразом тысяч и тысяч политических плакатов.
370
372
373
374
377