Глава VIII
Марокко
Во всей античности нет ничего более прекрасного.
Итак, начало царствования Луи-Филиппа не оправдало вполне ожиданий Делакруа. И хотя обещаны ему немалые заказы от государства, полууспех «Свободы» нисколько не сблизил его с публикой. Ему уже за тридцать, здоровье его несколько расстроено, тоска снедает пуще прежнего, друзья все те же, и ни одна женщина не увлекает но-настоящему; ему начинает казаться, что он топчется на месте и излишне доверяется воображению. Хорошо бы на время уехать из Парижа, ну хоть в Венецию. И вот как-то раз он обмолвился о путешествиях в присутствии мадемуазель Марс.
— Так поезжайте с Шарлем, — отозвалась она. — Король назначил его посланником в Марокко.
Шарлем она называла известного тогда графа де Морне[384], путешественника и живописца, богача, страстно в нее влюбленного. Мадемуазель Марс была двадцатью годами старше своего возлюбленного, и связь их длилась уже лет десять. Морне, обладатель привлекательного лица, окаймленного светлыми бакенбардами, и намечающегося брюшка, являл собой род умиротворенного денди, какие встречаются в комедиях Мюссе и новеллах Мериме. Кабинет его был обит полосатой тканью, наподобие той, из какой делают офицерские палатки. По стенам висело дорогое оружие, а пол устилали тигровые шкуры — Морне был верным последователем господина Огюста; он носил китайский халат и попыхивал кальяном. Делакруа относился к Морне с уважением, и мысль сопровождать сего чрезвычайного посла в почти недоступную для христианина страну показалась ему весьма заманчивой. Ему не составило труда добиться разрешения в министерстве иностранных дел, ибо он в точности знал, в какую дверь постучать, чтобы получить благоприятный ответ, и к какой из особ прекрасного пола обратиться за помощью, если милость заставляла себя ждать.
Мир с Марокко открывал Франции пути в Алжир, и, дабы поддержать его, мы поочередно то задабривали, то запугивали шерифский[385] двор. Меры эти воздействовали лишь на время, и каждые пять-шесть лет приходилось отправлять туда нового чрезвычайного посла.
Морне, Делакруа и слуги погрузились на корабль в Марселе и после короткой остановки в Испании, где их «захлестнуло живое дыхание Гойи», 25 января 1833 года вошли в Гибралтар. Едва завидев высокие бурые холмы, со всех сторон подступившие к бухте, Делакруа выхватил блокнот, коробочку с акварелью и запечатлел впервые увиденную им Африку. Что искал он в этом городе, чьи белые террасы и квадратные минареты, громоздясь друг на друга, поднимаются до самой касбы — крепости, обратившей к морю черные дула пушек? Он жаждал увидеть Восток, подобный тому, каким его изображали рассказы и рисунки господина Огюста: ятаганы и тюрбаны, шитый золотом малиновый бархат и прозрачный муслин, башибузуки[386] и мамлюки — словом, весь арсенал «Восточных мотивов»; Восток, по-азиатски роскошный и по-турецки жестокий, предугаданный им в «Хиосской резне», воспетый и перепетый Деканом[387]. А вот что откроется ему, когда останутся позади суматоха прибытия, беготня носильщиков и церемонные приветствия чиновников и когда он вступит в лабиринт узких улочек Танжера:
«Представь себе, друг мой, развалившихся на солнцепеке, прохаживающихся по улицам, починяющих туфли настоящих римских консулов, Катонов и Брутов[388], наделенных даже тем самым надменным выражением лица, какое, должно быть, не оставляло властелинов мира. У этих людей всего имущества — одно покрывало, в нем они ходят, спят и в нем же будут преданы земле, но вид их исполнен поистине цицероновского довольства. Все, что бы я ни нарисовал, не сможет передать истины и замечательного благородства их облика. Во всей античности нет ничего более прекрасного. Они одеты в белое, как римские сенаторы или греческие жрицы на празднике Афины» (письмо к Судье).
Делакруа вступил на марокканскую землю с блокнотом в руке и не расставался с ним до конца путешествия: кистью живописал он все, что поражало его взор, карандашом записывал размышления о гордом и простом народе. Блокноты эти, в переплетах из коричневого картона, хранятся в Лувре и музее Конде: беглые наброски и тщательно отделанные рисунки тушью или акварелью повествуют о том, что более всего привлекало его внимание. Иногда он успевает только карандашом пометить цвета, а заканчивает акварель дома. «Путешествие в Марокко подготовило предимпрессионизм художника, изменило его понимание цвета, помогло увидеть воздушность и прозрачность теней; главным становится не реальная форма предмета, а та, что рождается сочетанием света и тени, растворяющих точные очертания. Теперь он пишет не то, что знает о предмете, но то, что открывает зоркому глазу живописца игра света и тени» (Морис Серюллаз, «Марокканские акварели»).
385
387
388