Еще какое-то время воображение пытается воссоздавать, но затем устает. Реконструкции и ретроспективы, сколь полезны бы ни были, приводят к выводам самым бесчеловечным: что еще есть у нас, кроме «настоящего, этого мгновенного»[24]? Наконец, воображению предпочтительнее, что река времени протекла и заполнила собой это ограниченное пространство. Смотря сегодня сверху вниз, словно в театре, мы видим перед собой словно спускающиеся вниз глубины, где все повержено долу – мраморные развалины, обтесанные камни и скатившиеся давным-давно с Парнаса скалы, на которых восседала некогда Сивилла[25]. Дно спокойного мелкого моря, где сияют эти камушки, из которых каждый составляет нечто, соответствующее его натуре: полигональную стену[26], столь живую, что рука невольно повторяет движение мастера, который высек и сочетал друг с другом эти камни; изгиб большого и указательного пальцев, приподнимающих подол платья с изяществом, виденным недавно в одном из греческих селений; живую плоть – бедро, являющееся взору, когда женщина сгибает ногу в колене, сходя с колесницы; голову Сфинги, глаза которой и не открыты, и не закрыты; улыбку, которую называют архаической – но этого недостаточно! – улыбку некоего Геракла или некоего Тесея. Таковы фрагменты жизни, которая была некогда полной, находящиеся совсем рядом волнующие частицы, становящиеся на какое-то мгновение нашими, а затем – таинственными и недосягаемыми, словно очертания вылизанного волной камня или раковины на дне морском.
Но сверкают Федриады и сухая скала Парнаса, а еще выше – два орла, распластав неподвижные крылья, медленно парят в голубизне, словно те орлы, которых выпустил некогда Зевс, желая определить местонахождение пупа земли[27]. Возможно, это и есть великое отдохновение.
В полдень, находясь в Музее, я снова смотрел на Возничего[28]. Полагают, что перед взорами древних прожил он недолго: через сто лет после того, как поставили эту статую, ее погребло землетрясение – этот вечно происходящий в Дельфах диалог гнева земли и священного покоя. Долго простоял я перед ним. Как и раньше, как и всегда, это неподвижное движение захватывает дух: пребываешь в неведении, в растерянности, а затем пытаешься удержаться за детали. Миндалевидные глаза с неподвижным прозрачным взглядом. Волевой подбородок, тени вокруг рта, у лодыжки, у ногтей ноги. Хитон, который и есть и не есть колонна: смотришь на его швы, на перетягивающие его крест-накрест ленты, на вожжи в правой руке, которые, запутавшись, остались в ней, тогда как лошадей поглотила бездна времени. Затем анализ уже удручает: возникает впечатление, будто слышишь язык, на котором больше не говорят. Что значат эти детали, которые не являются искусным мастерством? Почему они так вот исчезают среди целого? Что было за этим живым существом? Иные идеи, иные любовные чувства, иная устремленность. Мы бились над этими остатками, трудясь, словно муравьи или пчелы. Насколько мы приблизились к душе, сотворившей их? Я хочу сказать – к этому изяществу в пору его расцвета, к этой силе, к этой непритязательности, к тому, что символизируют такие тела. К этому уверенному дыханию, заставляющему бездушную медь пересилить законы нашей логики и соскользнуть в другое время, продолжая оставаться здесь, в холодном зале музея.
Для подъема к Корикийской пещере[29] я выбрал древнюю тропу. По нашим нынешним меркам она довольно крута: животные скользят. Ритм, в котором звенит колокольчик мула и стучат о булыжники подковы, принадлежит иному времени. Это – ямб.
Светает. С высоты Стадион кажется детской постройкой на песке, затем приходишь в ужас от огромной раны Федриад. На хребте Кирфиды розовеют домики деревни – это Десфина[30]. Позади, внизу, на берегу залива, в более золотых тонах – Галаксиди[31]. Мы спешиваемся в Кроки у ручья, из которого пьет воду стадо круторогих коз с блестящей в утреннем свете черной шерстью. Эти места были пастбищами и в древности: Дионис Эгобол…[32] Затем мы движемся среди елей: их шишки, которые называют рубала, прямы, как свечи рождественской елки, и источают смолу, делающую их похожими на серебряные. Горный воздух – воистину воскресение. У подножья горы Сарандавльо (Сорок Дворов), как называют ныне пещеру, мы оставляем мулов. Павсаний прав, когда пишет: «Подъем к Корикийской пещере легче для пешего, чем для мула или лошади» (Х, 32, 2). Однако и для пешего тропа эта очень крута. Во время подъема я спрашиваю у проводника, обитают ли еще в пещере нераиды[33], как говорят внизу, в селении. Тот смеется: это кажется ему абсурдным для современного человека. «Какие там нераиды в наше время!». Тем не менее, его негативная позиция представляется уже менее искренней, когда он добавляет: «Я их никогда не видел». А затем, помолчав немного, проводник сообщает: «Какой-то иностранец говорил мне, что здесь, в этой пещере, Аполлон держал сорок красавиц-рукодельниц из окрестных сел, которые постоянно ткали для него». Мне представляется значительно вероятнее, что историю эту он слышал не от какого-то иностранца, а от своей матери. Один из его односельчан сказал мне на днях внизу, у Кастальского ключа: «А вон те платаны посадил сам Агамемнон». «Агамемнон?» – удивился я. Он посмотрел на меня, как на полного неуча. «Конечно же, Агамемнон, а ты как думал?»
25
Речь идет о т. н. Скале Сивиллы и Скале Лето неподалеку от Сокровищницы афинян.
26
27
Миф гласит, что, желая определить центр земли, Зевс выпустил навстречу друг другу двух орлов: одного с восточной окраины мира, другого – с западной. Орлы эти встретились в Дельфах, где и был установлен омфал («пуп») земли. Согласно античным авторам, омфал находился в святая святых храма Аполлона, а по бокам его были установлены золотые изваяния орлов. В настоящее время гипсовая имитация омфала установлена на территории заповедника чуть ниже Сокровищницы Афинян, тогда как в Музее Дельф находится изображение омфала римского времени.
28
29
30
31
32
О культе