А быт становился тяжелым. В 1918 году на почве голода заболел и умер академик В.В. Радлов. Как позже принято стало говорить, «успел умереть», ибо он в 1930-м будет назван среди обвиняемых по так называемому Академическому делу, а в 1932-м его вспомнят и в связи с делом «О контрреволюционной организации фашистских молодежных кружков и а/́с литературных салонов».
После смерти деда Анжела оказалась полностью на иждивении отца.
У нее были непростые отношения с мачехой, но она с нежностью относилась к своему маленькому брату Жоржику.
В.Р. Моор служил врачом в разных учреждениях: в приюте для инвалидов, в 16-й, 20-й, 13-й лечебницах Василеостровского района, в амбулатории на Гаванской…[147]
Но средств на большую семью не хватало. Очень много денег уходило на дрова, и все-таки чаще всего зимой температура в комнатах не поднималась выше 1 °C°.
Доктор продолжал заниматься научной работой. В советской России его не печатали; при содействии своих знакомых иностранцев он отправлял статьи за границу. Работы его появлялись в журнале Американского химического общества, в немецком журнале «Аналитическая химия». Любовь Юльевна время от времени работала инструктором драматических кружков в домовом комитете, в студиях «Имени 9 января 1905 года» и «Союза молодежи». Занималась в Драматической школе Сорабиса (Союза работников искусств) при театре Академической драмы.
Семейная жизнь Мооров не была гладкой: бытовое неустройство, некоторая экзальтированность Любовь Юльевны, усталость и расстроенное здоровье Вильяма Рудольфовича — все это подогревало семейные конфликты.
В одном из писем, с ностальгическим чувством вспоминая идиллию родового гнезда, Любовь Юльевна жаловалась матери:
Я живу в сумасшедшем доме… и, если бы я время от времени не уклонялась душою и сердцем куда-то в сторону и не жила своими фантазиями и мечтами, — я повесилась бы. …Я и Сашенька слышим ежедневно от доктора упреки в том, что мы едим его хлеб… Доктор — высоко талантливый человек, может быть, выше и лучше нас всех, но он «иностранец», и для нашего славянского христианского мировоззрения, которым проникнута душа русского интеллигентного человека, доктор — «некультурная душа». Из-за своей нервности он выливает на нас все помои своей души. У нас нет семьи, нет родного дома, мы счастливы или спокойны только вне нашего дома; нет любви, которая спаивала бы нас в одну семью. Каждый живет своим миром, в своем углу, глубоко несчастный и одинокий. Мы теперь не голодаем, но голод по любви и по ласке у нас ужасный. И вот, думая о нас, я невольно сравниваю и, вспоминая и представляя Вашу жизнь с папочкой, я прихожу в умиление и преклоняюсь перед Вами… Ваша жизнь семейная с папочкой — идеал жизни. Я бесконечно благодарна Вам за это; за то, что так светло было мое детство; за то, что получила от Вас и папочки силу воли, мужество и душевную бодрость и молодость душевную. …Доктор объясняет, что это у него только нервность и заботы, что, если бы не было у него забот, он был бы самый добрый человек на свете…
Раздражало Любовь Юльевну и увлечение доктора спиритизмом:
На этой почве у меня с ним было много столкновений и ссор. Если бы он был человеком спокойным, я не имела бы ничего против сеансов, но каждый раз столько было волнений, что мне казалось прямо пагубным это занятие. Правда, доктор добился очень многого, исследовал всё научно и опытом убедился, что существует загробная жизнь, что человек умирает не весь и что можно сообщаться с умершими. Он даже пишет об этом книгу. Он не только разговаривал, получал сообщения, но даже слышал и видел духа… Усталый, целый день занятый больными то в лечебнице, то на квартире, то дома, доктор по вечерам устраивал сеансы, которые иногда продолжались за полночь, что, конечно, никому из нас не было полезно. Я иногда прямо уходила из дома, так меня это угнетало. Доктору же было обидно, что я не отношусь к этому с таким же горячим интересом. Но, правда, я верю в загробную жизнь без всяких научных исследований и доказательств.
И тут же опять жалобы на собственное одиночество:
Словом, у доктора свой круг интересующихся спиритов, у Жоржика — друг Ваня и дворовая банда, у Сашеньки — товарищи и подруги, еще прежние школьные, а у меня — решительно никакого общества. …Никуда не хожу, ко мне тоже решительно никто не приходит, и поэтому иногда тоже хандрю за полным отсутствием какого-либо общества или развлечения.