В 1921 году семейное неблагополучие усугубилось тем, что специальным циркуляром Народного комиссариата здравоохранения частную практику объявили противоречащей «основным началам правильной организации медико-санитарной помощи и общим основам социалистического строительства»[148]. Одно время В.Р. Моор вообще числился безработным — жил, как сам он указывал в анкете, «ликвидацией вещей». Появились и жилищные проблемы: Мооров «уплотнили», квартира теперь стала коммунальной.
В середине 1920-х Любовь Юльевна, заполнив анкету, в которой уменьшила свой возраст на десять лет и назвала отца не землевладельцем, а служащим земства, поступила на Театральное отделение Института истории искусств. В той же анкете сообщила, что вместе с детьми живет на иждивении мужа[149]. В конце 1920-х в бытовом отношении стало чуть легче: В.Р. Моору разрешили частную практику. Александр Зеленецкий закончил Университет (исторический факультет), некоторое время работал в Этнографическом музее при Академии наук, а затем — переводчиком в Геолого-разведывательном институте и стал жить самостоятельно. Анжела закончила медицинский и вышла замуж.
Л.Ю. Зубова-Моор, защитив диплом в Институте истории искусств, начала выступать с лекциями-концертами, составляла по заказу литмонтажи о победах молодой советской республики. Эти литмонтажи исполняла в клубах «Василеостровская живая газета», для которой писал музыку ее сын Жоржик. Трудно сказать, как относился доктор к этому семейному тандему. Но известно, что добрые семейные традиции он поддерживал. По воспоминаниям Петра Петровича Барабанова, мужа его дочери Анжелы, молодые приглашались по воскресеньям к Моорам, и общий разговор за обедом вне зависимости от темы часто шел на английском языке.
«Я пишу бесполезные стихи» — это из письма Любови Юльевны сестре. Что она имела в виду? Складывание по заказу рифмованных строк? Или грустное констатирование собственной невостребованности?
Ее поэтические опусы очень неравноценны, но иногда появляются строчки, заставляющие поверить в ее тоску по какой-то другой, несостоявшейся жизни:
Вероятно, в конце 1920-х Любовь Юльевна уже не чувствовала себя столь одинокой — у нее появился свой круг если и не близких друзей, то по крайней мере приятных собеседников. Скорее всего, они познакомились в стенах ИИИ. Трудно сказать, кто и когда первым пришел в ее дом, но знакомые приводили своих знакомых, и вот уже здесь, привлеченные приятным обществом, стали часто бывать музыковед, сын композитора Андрей Николаевич Римский-Корсаков, молодой пушкинист Лев Борисович Модзалевский, молодой писатель и журналист Борис Борисович Вахтин, поэт-переводчик Сергей Сергеевич Советов, географ и энтомолог Андрей Петрович Семенов-Тян-Шанский… Михаил Дмитриевич Бронников привел сюда двадцатилетнего литератора, поэта Алексея Крюкова. Он прочел у Мооров несколько десятков своих поэтических произведений. М.Д. Бронников читал свою прозу под названием «Мраморная муха», переводы из Кокто…
Вильям Петрович Барабанов, сын дочери Моора Анжелы Вильямовны, рассказывает: «В доме Мооров всегда были интересные люди, связанные с наукой, медицинской практикой, искусством. Это сохранилось и в нашей семье во второй половине 1930-х годов (вспоминаю детей академика Карпинского, Наташу Бехтереву, народовольца Морозова, профессора консерватории Николаева). Разговор шел на русском, французском, английском, немецком, итальянском языках».
Доктор Моор приглашал к себе в кабинет Глеба Дмитриевича Вержбицкого, преподавателя литературы Военно-медицинской академии РККА, художников Бориса Владимировича Пестинского, Павла Семеновича и Веру Кирилловну Наумовых, химика Леонида Николаевича Куна, служащую Совторгфлота Татьяну Владимировну Билибину, музыканта Г.Ю. Бруни… Там, за закрытой дверью, происходило недоступное другим таинство.
Потом все вместе сходились в столовой. Снова читали, сменяли друг друга за роялем. Наверняка обсуждали и политические проблемы.
Приходил на эти встречи и старший сын Любови Юльевны — геолог и переводчик Александр Зеленецкий, сотрудник Геологоразведочного института черных металлов. Бывали и супруги Барабановы: врач Анжела Вильямовна и Петр Петрович, молодой инженер.
Неизвестно — сама ли Любовь Юльевна назвала встречи на своей квартире салоном, или это слово всплыло уже на следствии.
148