В 1930 году, когда после очередной реорганизации учебного заведения с целью «привлечения… и подготовки пролетарских кадров по изобразительному искусству» был создан Институт пролетарского изобразительного искусства, приказом его ректора Ф.А. Маслова от 14 мая 1930 года музей был закрыт. Под непосредственным руководством Маслова проходил разгром всех фондов: костюмерной, анатомического кабинета, мозаичной мастерской. Произведения искусства частично были переданы в разные музеи, частично уничтожены. Были разбиты уникальные слепки, разрезаны большие живописные холсты (в частности панно, выполненные по эскизам Н.К. Рериха). Некоторые музейные площади отдали под общежитие рабфака, другие (Рафаэлевский зал, часть «циркуля» второго этажа) распоряжением Леноблисполкома передали отдельным городским учреждениям.
По счастью, власти спохватились, и 11 октября 1932 года постановлением ВЦИК и СНК Ленинградский институт пролетарского изобразительного искусства был преобразован в Институт живописи, скульптуры и архитектуры. Музей стал возрождаться. Маслова сняли с поста ректора и против него завели уголовное дело по факту ликвидации музея.
Для Академии художеств имя Маслова осталось нарицательным: «масловщина» — так называется бесславный период истории Академии[174].
Полагаем, что на самом деле в разгроме музея непосредственной вины профессора П.С. Наумова нет.
Вернемся к протоколу допроса Пестинского, которого допрашивал В. Мельников.
Скрывая свое антисоветское лицо, Наумов не часто высказывал свои антисоветские взгляды, беседуя открыто лишь только в кругу посещавших его антисоветских людей или в кругу лиц, посещавших Моора. К Наумову приходили художник Проселков[175], антисоветски настроенный человек, его, Наумова, ученик Алексей Павлов, Хальфина[176] <…> и другие.
Дома Наумов попал под влияние своей жены, открытой контрреволюционерки, соглашался с ее взглядами и высказываниями. На работе Наумов проводил свою скрытую вредительскую работу, рассчитанную на уничтожение ценностей, срыв работы с молодежью и в конечном счете на подрыв создания большого искусства большевизма, ярым врагом чего остается Наумов.
Вера Кирилловна Наумова («гр-ка СССР, ур. г. Киева, 1894 г. р., потомственная дворянка, образование высшее, художница, безработная») была обвинена в том, что, «являясь врагом Советской власти, состояла членом а/с салона Моор, организовывала у себя на квартире из лиц, известных ей по своим а/с убеждениям, мистико-спиритуалистический кружок черно-масонского толка».
17 июня 1932 года Выездная сессия Коллегии ОГПУ постановила П.С. Наумова и В.К. Наумову «лишить права проживания в 12 пунктах проживания и в Уральской области сроком на 3 года, с прикреплением <к определенному месту жительства>».
Таким образом, как и многие другие осужденные по этому делу, супруги Наумовы постановлением Выездной сессии были на три года выселены из Ленинграда. Вероятно, срок их ссылки сократили, так как известно, что в 1934 году Павел Семенович Наумов уже числился заведующим кафедры живописи в Академии художеств, а в 1939 году участвовал в совещании Комиссии Русского музея. «В 10 часов утра состоялось заседание расширенного состава Комиссии по увековечению памяти В.И. Ленина. Обсуждали вопрос об исполнении двух художественных произведений от бытового и этнографического отделов Русского музея. Часть стояла за “внутренний” конкурс (силами художников — служащих музея), другая — за привлечение к этому делу через Союз более широких кругов художников (предложение П.И. Нерадовского). Решили пригласить в заседание Комиссии П.С. Наумова»[177].
Умер Наумов незадолго до эвакуации академии, 1 февраля 1942 года, от дистрофии третьей степени, попросту говоря — от голода. Перед смертью он написал письмо, где рассказал о последних днях своей жизни.
Письмо С.Г. Невельштейну[178]
9 января 1942 г. Ленинград
Дорогой мой друг и товарищ
Самуил Григорьевич, я лежу в постели от слабости, не могу стоять на ногах. Все это, по-видимому, от недоедания. Горе мое в том, что в самое горячее время свалился. Амбулаторного врача не могу получить, видно, на такие случаи заболевания они не считают уже особенно нужным ходить с визитами, — свалился — и черт с ним, кто-нибудь констатирует, что умер от недоедания. Но я хочу еще жить, так как надежда на скорое улучшение еще поддерживает мои слабые физические силы. Поэтому, хоть и трудно, но пишу (может быть последний раз?) Сегалу[179] и прошу поддержать меня дополнительным питанием. Пишу Бобышеву[180], чтобы заменил меня как товарищ в работе, на случай, если умру и не вернусь на работу, чтобы не было вычета из жалованья по Средней художественной школе, буду ему благодарен даже с того света.
175
Вероятно, имеется в виду Приселков Сергей Васильевич (1892–1958) — советский живописец; ученик Д.Н. Кардовского и К.С. Петрова-Водкина; с 1922 по 1929 г. преподаватель ВХУТЕИН. В 1929 году вместе с женой С.Г. Венгеровской проходил по делу подпольной организации правой интеллигенции под названием «Дело “Воскресений”» или «Дело А.А. Мейера». По приговору суда был выслан в Архангельск. В начале 1932 года после пересмотра дела вернулся в Ленинград.
176
Хальфина Лариса Ивановна (1887–?) — домохозяйка. С 1904 по 1906 г. состояла в социал-демократической партии. Ее первым мужем был известный масон Б. Астромов-Кириченко.
178
Невельштейн Самуил Григорьевич (1903–1983) — живописец и педагог в Институте пролетарских изобразительных искусств. С 1934 г. — преподаватель, а затем директор в Школе юных дарований (позднее — СХШ (Средняя художественная школа при ВАХ — Всесоюзной академии художеств)).
179
Сегал Александр Израилевич (1905–1971) — художник театра, живописец-станковист, профессор ленинградского ВХУТЕИНа (Академия художеств). В годы войны в Ленинграде и в самаркандской эвакуации исполнял обязанности директора Института живописи, скульптуры и архитектуры ВАХ.
180
Бобышев Михаил Павлович (1885–1964) — художник театра, живописец-станковист, преподаватель. В момент написания данного письма — профессор, руководитель мастерской театрально-декорационной живописи в Институте живописи, скульптуры и архитектуры ВАХ.