– Почему? Что вы имеете в виду? Расскажите!
– Рассказывать нечего, – сказала она. – Просто я оказалась настолько слабой, что… – Она была гордой девушкой, поэтому не захотела говорить «полюбила». – Увлеклась одним человеком, но дядя ни за что не разрешит мне выйти за него.
И она встала, как будто собираясь уходить, но я усадила ее обратно.
– За кого ваш дядя не позволит вам выйти? – спросила я. – Почему? Потому что он беден?
– Нет, дядя любит деньги, но не настолько. Да и мистер Клеверинг совсем не беден. В его родной стране у него прекрасный дом…
– Родной стране? – прервала я ее. – Он не американец?
– Нет, – ответила она. – Он англичанин.
Я заметила, что она произнесла это необычным тоном, но решив, что ее раздражает какое-нибудь нехорошее воспоминание, продолжила расспрашивать:
– Тогда какие тут могут быть сложности? Он не… – Я хотела сказать «ненадежен», но воздержалась.
– Он англичанин. – Эти слова она произнесла таким же горьким тоном, как раньше. – И этим все сказано. Дядя никогда не позволит мне выйти за англичанина.
Я удивилась. Такая несерьезная причина не приходила мне в голову.
– У него совершенная мания на этот счет, – продолжила она. – Проще утопиться, чем выпросить у него разрешение выйти за англичанина.
Женщина более разумная, чем я, сказала бы на это: «Если это так, почему не выбросить из головы и сердца все мысли о нем? Зачем танцевать с ним, разговаривать с ним и допускать, чтобы увлечение перерастало в любовь?» Но тогда у меня в мыслях была сплошная романтика, и, вознегодовав от подобной несправедливости, я воскликнула:
– Но это же настоящая тирания! Почему он так ненавидит англичан? И почему, если он так их ненавидит, вы должны идти на поводу у его бессмысленных причуд?
– Почему? Рассказать вам, тетушка? – промолвила она, вспыхнув и отвернувшись.
– Да, – ответила я, – расскажите все.
– Что ж, если вы хотите знать мою плохую сторону, как уже знаете хорошую, я расскажу. Мне очень не хочется навлекать на себя дядин гнев, потому что… потому что… Меня всегда воспитывали так, чтобы я считала себя его наследницей, и я знаю, что если выйду замуж против его воли, то он тут же изменит свое мнение обо мне и оставит меня без гроша.
– Но, – вскричала я, хотя это признание слегка остудило мой романтизм, – вы же говорили, что мистер Клеверинг достаточно обеспечен, чтобы вам не пришлось нуждаться, и если вы любите…
Ее фиалковые глаза вспыхнули.
– Вы не понимаете! – возразила она. – Мистер Клеверинг не беден, но дядя богат. Я стану королевой… – Тут она замолчала, задрожала и упала мне на грудь. – Ах, я знаю, это звучит ужасно, но меня так воспитали. Меня научили поклоняться деньгам. Без них я пропаду. И все же… – Чело ее разгладилось, лик просветлел от совсем другого чувства. – Я не могу сказать Генри Клеверингу: «Уходите, богатое будущее мне дороже вас!» Нет, я не могу, не могу!
– Вы любите его? – спросила я, решив, насколько возможно, разобраться в истинном положении вещей.
Она беспокойно встала.
– Разве это не доказательство любви? Если бы вы меня знали, вы бы поняли это. – И, развернувшись, она встала рядом с фотографией, висевшей на стене моей гостиной. – Похожа на меня, – сказала она.
То была одна из великолепных фотографий, которые имелись у меня.
– Да, – ответила я. – Поэтому я ее и ценю.
Она, кажется, не услышала меня – так ее увлекло утонченное лицо на снимке.
– Какой притягательный лик! – услышала я ее голос. – Красивее, чем мой. Интересно, она бы колебалась при выборе между любовью и деньгами? Нет, не думаю. – При этом сама она стала мрачной и печальной. – Она бы думала только о счастье, которое может даровать кому-то, она не такая жесткая, как я. Даже Элеонора полюбила бы эту девушку.
Думаю, она забыла, что я стою рядом, потому что после этих слов повернулась и посмотрела на меня с подозрением, но произнесла беззаботным голосом:
– Моя милая матушка Хаббард[31] поражена. Она не знала, что ее слушала такая совершенно не романтическая маленькая негодница, когда она рассказывала свои чудесные сказки о любви, которая побеждает драконов, о жизни в пещерах и о прогулке по раскаленным лемехам, как по зеленой травке?[32]
– Нет, – сказала я и, охваченная необоримой нежностью, обняла ее. – Но если бы знала, это ничего бы не изменило. Я бы все равно говорила о любви и о том, как она может сделать пресный, обыденный мир сладким и восхитительным.
– Правда? Значит, вы не считаете меня негодницей?
32
Речь, очевидно, идет о христианской святой Кунигунде Люксембургской, которая, по преданию, после обвинения в супружеской неверности встала босыми ногами на раскаленные лемехи, чтобы доказать свою невиновность, и осталась невредима.