Стены Мюэтта, или Мета, как говорили коренные парижане, помнили те времена, когда в замке постоянно проживал капитан королевских охот; видели они и смерть герцогини Беррийской, любимой дочери регента Филиппа Орлеанского. В 1747 году покойный король перестроил замок, превратив его в загородный дом, где останавливались на отдых во время охоты. Людовик XVI и Мария-Антуанетта разместились там с несколькими придворными. Николя без труда проник в замок. Капитан отряда личной охраны короля передал письмо Сартина господину Тьерри, прежде исполнявшему обязанности первого служителя опочивальни дофина, а после возвышения своего повелителя получившему должность Лаборда. Скромный и обходительный, Тьерри, взяв письмо, удалился и скоро вернулся, чтобы проводить посетителя в гостиную. Там уже находились двое. В одном, одетом в траурный костюм, на фиолетовом шелке которого выделялась лента ордена Святого Духа, он узнал того, кого до сих пор в глубине души называл дофином, а в другом — господина де Лаферте, интенданта, заведующего королевскими развлечениями.
— Кто вы? — произнес король себе под нос, обращая свой вопрос к Лаферте и усиленно подмигивая то правым глазом, то левым.
— Сир, мое имя Лаферте, и я прибыл для получения приказаний.
— Каких приказаний? Зачем?
Николя отметил, что тон короля был довольно жестким.
— Но как же… сир, я отвечаю за ваши удовольствия.
— Какие такие удовольствия?
— Сир, я являюсь интендантом, отвечающим за королевские развлечения.
— Наше самое большое развлечение — совершать пешие прогулки по парку. В ваших услугах мы не нуждаемся[58].
Король повернулся к нему спиной и наконец заметил Николя. Он не сразу узнал его. Его светлые глаза, полные кротости и неуверенности, свидетельствовали о сильной близорукости, из-за которой он, будучи без очков, погружался в расплывчатый мир теней, отчего его взгляд терял уверенность. Николя вспомнил выразительный взор черных глаз покойного монарха и вновь поразился росту нового короля, выше его на целую голову. Фигура молодого Людовика не отличалась гармоничностью: ноги слишком мускулистые, лицо излишне одутловатое, зубы неровные, скорее даже кривые. Недовольный визитом Лаферта, король отвернулся от него и, вплотную приблизившись к Николя, прищурился, и лицо его осветила любезная, хотя и неловкая, улыбка.
— Ах, сударь, мы так долго беседовали с вашим другом алгонкином! Очень интересный разговор!
Он достал из кармана помятое письмо Сартина.
— Господин де Сартин, коему я полностью доверяю, убедительно просит меня немедленно выслушать вас.
Он повернулся и выразительно посмотрел на Лаферте. Поняв, что он тут лишний, интендант, пятясь задом, выскользнул из комнаты.
— Мы бы и без письма Сартина приняли вас без промедления, — продолжал король. — Наш дед относился к вам с особым уважением, что позволяет вам получить аудиенцию в любое время. Мы вас слушаем, сударь.
Эту коротенькую речь он произнес без запинки, с истинным величием, усиленным употреблением местоимения «мы», создававшим дистанцию, впрочем, несколько искусственную. Король сел и пригласил Николя последовать его примеру; тот заколебался, однако после второго приглашения, сделанного энергичным жестом, он подчинился и коротко изложил суть дела, объяснив, в чем заключалось поручение покойного короля. Сообщив, в каких условиях ему в присутствии Лаборда передали шкатулку, он упомянул об исповеди Гаспара. Король не перебивал его и лишь время от времени вытаскивал из кармана изящные часы, но скорее, чтобы проконтролировать их ход, нежели проявляя нетерпение. Николя предположил, что происшествие может оказаться продолжением того самого дела, из-за которого покойный король посылал его в Англию. Не произнося ни слова, Людовик XVI молча дернул за крученый шнур, вызывая своего первого служителя. Явился Тьерри, и ему приказали отправиться за герцогом де Ла Врийером, по-прежнему исполнявшим обязанности министра королевского дома. Герцог, походивший на маленького безликого человечка, согнулся в поклоне перед королем и рассеянно взглянул на Николя. Тот уже привык к небрежной вежливости министра.