— Господа, — неуверенно начал он, — все это прекрасно, но в вашем заключении я не уловил самого главного. Отчего скончалась госпожа Ластерье, в чем причина ее смерти?
Семакгюс и Сансон переглянулись. Корабельный хирург кашлянул и, переплетя пальцы рук, звучно защелкал суставами.
— Еще рано делать выводы, — произнес он. — Не исключено, женщина была отравлена. Об этом свидетельствует раздражение поверхностей органов пищеварения, а вот, к примеру, причины отека шеи для меня остались загадкой. Я не могу с уверенностью назвать его причиной смерти, однако, скорее всего, он во многом ей способствовал.
— Возможно, — произнес Сансон, — когда шея начала пухнуть, она испугалась, что задохнется. В таком случае сердце могло само остановиться.
Воцарилась тишина. Бурдо сосредоточенно созерцал очертания тела под джутовой тканью мешка.
— Имеются еще кое-какие предположения, — продолжил Сансон. — Вполне возможно, что имело место плотское сношение; следы, обнаруженные нами, весьма любопытны.
Николя подумал, что данная оговорка смысла не имела.
— Странно, мы не обнаружили в желудке жертвы остатков пищи, — проговорил Семакгюс. — Немного экскрементов, следы жидкости, и все.
— Тем более, — заметил Бурдо, — следует особенно тщательно исследовать беловатый напиток, с виду напоминающий молоко и стоявший на столике у изголовья жертвы. Не перестаю удивляться, господа, что в желудке нет остатков пищи, хотя нам в точности известно, что перед смертью жертва давала своим гостям роскошный ужин.
— Быть может, — предположил Сансон, — ей пришлось выдать обратно все, что она съела? Разве наблюдения, сделанные в ее комнате, не наводят на такую мысль?
— Нисколько. Рвотные массы были жидкими, а в гардеробной мы не нашли ни одной из тех штучек, которыми прочищают желудок. Доктору Семакгюсу предстоит установить содержимое рвотных масс, а также сделать анализ пищи из этой корзины.
— Значит, разгадку следует искать в белой жидкости, изучением которой я займусь, как только смогу, равно как и исследованием остатков пищи, столь заботливо вами сохраненных, — ответил корабельный хирург. — На сегодня, я полагаю, мы сделали все возможное. Встретимся завтра здесь же, в три часа пополудни, и я сообщу вам результаты своих исследований.
Семакгюс сложил инструменты в кожаный портфель. Те, кто хорошо знал его, понимали, что поспешность, с какой он промывал инструменты под струей воды маленького медного фонтана, свидетельствует, что у него назначено свидание и он не хочет на него опоздать. Поклонившись, Семакгюс исчез под сводами лестницы, и вскоре эхо донесло до них удалявшиеся звуки его шагов. Сансон также собирался уходить, когда инспектор подозвал его и, отведя в самый дальний угол, что-то долго шептал ему на ухо. Оба вернулись с улыбками на лицах и сразу направились к Николя.
— Господин комиссар, — произнес Бурдо, — я нашел вам пристанище на ночь. Наш друг согласился приютить вас у себя в доме. Там вас никто не станет искать.
Он смущенно закашлялся, понимая, что слова его могли показаться палачу оскорбительными.
— Давайте встретимся с вами завтра утром возле дворца Меню Плезир[13], ближе к полудню. Мы продолжим расследование, которое, как мне кажется, пока недалеко продвинулось. Разумеется, из вскрытия следует, что жертва была отравлена, однако причины и обстоятельства отравления по-прежнему неизвестны.
Николя снял очки.
— Совесть не позволяет мне подвергать риску нашего друга: ведь я могу скомпрометировать его.
— Сударь, — произнес Сансон, — для меня ваш визит — большая честь. Не тревожьтесь, я ничем не рискую. Нельзя потерять должность, которой у тебя нет. А когда настанет день официального вступления, подозреваю, что конкурентов у меня не будет!
— Как! — воскликнул Николя. — Вас еще не ввели в должность? Однако все давно уже величают вас Парижским господином.
Палач печально улыбнулся.
— Мой отец жив, а назначить нового палача, если прежний еще жив, может только Его Величество. Когда настанет урочный день, король специальным письмом подтвердит мои полномочия и окончательно утвердит меня в должности.
— Но кто же ваш отец, и где он теперь? — удивленно спросил Бурдо.
— Мой отец, Шарль Жан Батист Сансон, удалился в деревню, после того как в 1754 году у него парализовало руку. Поэтому, как я уже вам рассказывал, во время казни цареубийцы Дамьена в 1757 году обязанность палача исполнял мой дядя Габриэль, а я был у него подручным. Дядя до сих пор не может без ужаса вспоминать тот день, настолько кровавой оказалась та казнь.