– Ничего... Сменили двух людей моей охраны, и.мне это неприятно.
– Но здесь ты же хозяин, милый, – сказала Валентина. Она стояла перед ним выпрямившись, в распахнутом на груди пеньюаре и продолжала подпиливать лакированный ноготок. Ершов, сведя брови, бессмысленно глядел на её прекрасную, твёрдую грудь с коричневатым соском. Всё ещё хмурясь, он встретил уверенный взгляд её глаз – в них цвели, казалось, летние цветы. Она снова сказала:
– ...Разве ты не всё делаешь, что хочешь?
Вероятно, он действительно очень устал, если даже такие незначительные слова так странно в нём отозвались. Услышав эту банальную фразу, Ершов вдруг понял, что он ничему больше не хозяин, что от его воли ничего не зависело и что бороться с этим было бы бесполезно. «Только сумасшедшие делают что хотят», – подумал он и ответил вслух с недоброй улыбкой:
– Только сумасшедшие воображают, что они делают что хотят.
Молодая женщина угадала: «Что-то происходит», и это опасение показалось ей таким обоснованным, что она не посмела его ни о чём расспрашивать; ей хотелось броситься к нему, приласкаться, но она удержалась и сделала над собой усилие, чтобы казаться весёлой:
– Ну что ж, поцелуемся, Сима,
Он приподнял её за локти, как делал обычно, и, осторожно вдыхая аромат её кожи, поцеловал её – не в губы, а повыше губы и в уголок рта. («Никто так не целуется, – сказал он ей когда-то, когда ухаживал за ней, – только мы с тобой».)
– Прими ванну, – предложила она.
Если он не верил в душевную чистоту – вот устарелые слова! – то верил в благотворную чистоту вымытого и выполосканного тела; после тёплой ванны и ледяного душа, растеревшись одеколоном, он часто любовался своим телом в зеркале. «Чёрт побери, как красиво человеческое животное!» – восклицал он, бывало, в ванной. «Валя, я тоже красивый!» Она прибегала, и они целовались перед зеркалом, он – голый, крепко сложенный, она – полунагая, гибкая, в сборчатом ярко-полосатом халате... Воспоминания, ставшие смутными, не о недавнем – о далёком прошлом: в те времена он руководил особыми операциями на дальневосточной границе, сам преследовал шпионов в лесу, заведовал бесшумной охотой на человека, вступал в связь с двойными агентами – и порой вздрагивал в предчувствии меткой пули, которая может поразить человека сквозь листву, и никто никогда не узнает, откуда она взялась... Он любил жизнь, он не знал ещё, что его ждёт высокий удел... Тёплая вода струилась по его плечам. Зеркало отразило только его осунувшееся лицо, беспокойный взгляд под опухшими веками. «Я похож на человека, которого пришли арестовать – какая пакость!» Дверь в ванную оставалась открытой; в соседней комнате Валя проигрывала гавайскую пластинку: банджо, негритянский или полинезийский голос: «I am fond of you...»[2]
Ершова взорвало:
– Валя, сделай мне одолжение, разбей моментально эту паршивую пластинку на мелкие кусочки!
«Блюз» резко остановился; ледяная вода, упавшая на его затылок, была ему облегчением.
– Исполнено, Сима милый. И я рву на клочки жёлтую подушку!
– Спасибо, – сказал он, выпрямляясь, – ты для меня как ледяная вода.
Ледяная вода струится из-под снега. Где-то волки утоляют ею жажду.
Они велели принести в спальню шипучего и несколько бутербродов. Чувство тревоги рассеялось, не надо было только о нём думать, чтобы оно не вернулось. В их отношениях было мало нежности – зато была интимная близость двух понятливых, идеально чистых, бесконечно друг другу нравившихся тел.
– Хочешь, пойдём завтра покататься на лыжах? – предложила Валя, и глаза у неё были большие, и раздутые ноздри.
Он чуть не опрокинул низкий столик, стоявший перед ним, так быстро он ринулся к двери. Живо распахнул её: в коридоре послышался слабый женский крик:
– Как вы меня напугали, Максим Андреевич. Горничная подбирала полотенца, упавшие на ковёр.
– Что вы тут делали?
От гнева голос Ершова понизился до шёпота.
– Да я просто шла по коридору, Максим Андреевич, вы меня испугали.
Затворив дверь, он вернулся к Вале, с взъерошенными усами, с выражением грустной злобы на лице.
– Эта шлюха подслушивала у двери...
На этот раз Валя по-настоящему испугалась.
– Не может этого быть, милый, ты переутомился, ты говоришь глупости.
Он примостился на ковре у её ног. Она держала его голову в обеих руках, покачивала её на своих коленях: