– Стариков осталось мало...
Вождь отстранил от себя чудовищный намёк, сделав вид, что его не заметил.
– Зато молодые растут. Они энергичны, практичны на американский лад... А старикам пора на покой.
«Со святыми упокой» – так поют на панихиде... Кондратьев, внутренне весь сжавшись, увильнул:
– Да, правда, молодёжь... Молодёжь – это наша гордость... («Мой голос звучит фальшиво – вот и я вру...»)
Вождь странно улыбался, как будто подсмеивался над кем-то отсутствующим... Потом сказал самым естественным тоном:
– Как, по-твоему, Иван, – я много наделал ошибок?
Они были одни в этой яркой белизне, перед ними расстилался город, из которого не доносилось ни единого звука. Внизу, в некотором отдалении, между приземистой церковью с полуразвалившимися колоколенками и низкой стеной красного кирпича, виден был довольно большой двор, на котором грузинские наездники проделывали упражнения с саблей: пролетая галопом через .двор, они на середине его склонялись с седла до самой земли, чтобы концом сабли подхватить на лету белую тряпку.
– Не мне тебя судить, – сказал в смятении Кондратьев. – Ты – партия (он почувствовал, что эта формула понравилась Вождю), а я что ж? Просто старый партиец (и с грустью, не без иронии): один из тех, кому пора на покой...
Вождь продолжал ждать, как беспристрастный судья или равнодушный преступник. Он был безличен и реален, как неодушевленный предмет.
– Я думаю, – сказал Кондратьев, – что ты зря «ликвидировал» Николая Ивановича[19].
Ликвидировать – словечко, которым в эпоху красного террора из стыдливости и цинизма заменяли слово расстрелять. Удар прямо в лоб Вождю; но его каменное лицо не дрогнуло.
– Он предавал нас. Он сам в этом сознался. Ты, может быть, не веришь?
Молчание. Белый свет.
– Этому трудно поверить.
Насмешливая улыбка Вождя была похожа на гримасу, его массивные плечи опустились, лицо потемнело, голос отяжелел:
– Конечно... У нас было слишком много предателей, сознательных и бессознательных... некогда было заниматься психологией.., Я не сочинитель романов. (Пауза.) Я всех их буду уничтожать, без устали, без жалости, до самого последнего... Это тяжело, но так надо. Всех... Ведь есть страна, есть будущее... Я делаю то, что надо... Как машина.
На это нечем было возразить – разве криком? Кондратьев чуть было не закричал, но Вождь предупредил его, вернувшись к разговорному тону:
– Ну а там – троцкисты по-прежнему разводят интриги?
– Меньше, чем уверяют некоторые дураки. Кстати, я хотел поговорить с тобой об одном деле, не особенно важном, но у которого могут быть последствия. Наши люди делают опасные глупости.
В четырёх фразах Кондратьев изложил дело Стефана Штерна. Он старался угадать, знал ли уже об этом Вождь. Но Вождь слушал его внимательно, с непроницаемым и естественным выражением, как будто никогда о нём не слыхал. Действительно никогда не слыхал?
– Хорошо, я посмотрю... Но что касается дела Тулаева, ты ошибаешься. Заговор действительно существует.
– А?
«Может быть, и в самом деле заговор существует?» В мыслях Кондратьев неуверенно это допускал. «Вот и я угодничаю, чёрт бы меня побрал!»
– Можно задать тебе один вопрос, Иосиф?
– Валяй.
В рыжих глазах было по-прежнему дружеское выражение.
– Скажи, Политбюро недовольно мною?
Это значило: «А ты теперь, когда я поговорил с тобой откровенно, – ты недоволен мною?»
– Как тебе сказать? – медленно начал Вождь. – Я и сам не знаю. События развиваются не особенно удачно, это верно, но что ты тут, собственно, мог поделать? Ты провёл в Барселоне всего несколько дней, следовательно, твоя ответственность невелика. Когда всё идет к чёрту, поздравлять с успехом некого, верно? Ха-ха!
Небольшой гортанный смешок, тут же резко оборвавшийся.
– Ну, а теперь – что нам с тобой делать? Какой ты хочешь работы? Хочешь поехать в Китай? У нас там есть чудесные маленькие армии, их слегка коснулась одна болезнь... (Он размышлял не торопясь.) Но тебе небось надоели войны?
– Надоели, брат. Нет, спасибо, в Китай не хочу, избавь меня, пожалуйста, от этого. Всё кровь да кровь, надоело до смерти...
Это были именно те слова, которых не следовало произносить, самые опасные слова, застрявшие у него в горле с первой же минуты встречи.
– Я тебя понимаю, – сказал Вождь, и в ясном дневном свете это прозвучало особенно мрачно. – Но тогда что же? Пост в промышленности? Дипломатия? Я об этом подумаю.