— Но ведь и младенца можно просто убить, — Райко поморщился. — Зачем вся эта кровавая игра? Убивать прислужниц, чертить знак на пол-Столицы? Подсылать шпиона? Травить сражу? Было бы гораздо проще приказать этому несчастному удавить ребенка в постели.
— Сразу видно, господин начальник стражи, что вы — человек, не подверженный темным предрассудкам. Как же можно его убить, если в будущем он уже есть? Ему нужно судьбу поломать сначала. А еще лучше — использовать это дело для того, чтобы взять в руки власть совсем надежно. Чтобы сама нужда скрываться отпала.
— Я бы целился все равно в господина Минамото.
— Вы отличный стрелок, — улыбнулся Сэймэй. — И вам нравятся решения, прямые, как полет стрелы. Но заметьте — после сегодняшней ночи вся столица узнает, что равного вам стрелка нет. Поэтому в стрельбе с вами никто не станет состязаться.
Повозки остановились у ворот усадьбы Минамото, слуги ввели их внутрь, выпрягли быков и помогли хозяину и гостю выбраться. Кинтоки и Урабэ приняли пленника и повели в задние помещения, где одну из глинобитных кладовых легко можно было превратить в тюрьму. Сато доложил, что девицы получили все положенные подарки и уехали. Садамицу с поклоном подал Райко какую-то бумагу, привязанную к ветке сосны. Райко не сразу вспомнил, что вчера отослал письмо даме Кагэро.
Без особого трепета он развернул бумагу цвета топленого молока и прочел:
Райко посмотрел на веточку в руке. «Сосна» и «ждать» — звучат одинаково: «мацу». Значит дама Кагэро приняла его письмо с благосклонностью и теперь ожидает ответа. Но почему же «не спеши натягивать лук»? И что это за снег, который лежит в низинах?
В кои-то веки что-то сделал правильно и преуспел, но преуспел не вовремя. Если не уделить переписке времени и сил, вместо полезного советчика и союзника — слово «возлюбленная» не шло на язык — заведешь себе разве что опасного врага. Да и не следует обижать женщину, с которой и без того обошлись жестоко.
Закралась мысль: а пусть господин Хиромаса и дальше ведет переписку от его имени. Он накурил сакэ — ему и пить…
— Сердечно рад приветствовать, — господин Хиромаса, сидящий за трапезой, был так изящен и подтянут, что Райко немедленно ощутил всей душой и телом, каким пугалом выглядит сам. — Что это у вас, письмо от дамы Кагэро?
Райко, остро чувствуя необходимость пройти во внутренние покои и привести в порядок туалет, но еще острее чувствуя голод, сел за свой трапезный столик и протянул господину Минамото листок, исписанный тонкими, нервными чертами.
— О! — Господин Осени приподнял брови. — Как интересно! Необычайно интересно!
— Правда? — удивился Райко.
Он находил стихотворение милым, но вполне заурядным.
— У меня даже какая-то щекотка в пальцах появилась, — господин Хиромаса отложил палочки и протянул письмо Райко. — Это писала не дама Кагэро. Не ее рука.
— Как не она?
— Не она. И почерк не тот, вы уж поверьте, я знаю, и само стихотворение… оно молодое, как свежая трава.
— Позови-ка мне Цуну, — сказал Райко слуге, расставлявшему блюда.
Юноша явился на зов и распростерся перед господином, а потом перед его гостем.
— Насчет письма, — сказал Райко. — Кому вы с Садамицу его отдали?
— Ну… — Цуна опустил глаза, — я его привратнику отдать хотел, но Садамицу сказал, что лучше будет его подбросить прямо в северные покои. Так что мы обошли дом и начали искать лазейку в сад… Смотрим, а там играют в мяч двое парней, таких, как я примерно. Садамицу меня на ограду подсадил потихоньку, те давай спрашивать — кто я и откуда взялся… Я им так и ответил: кто мой господин — не скажу, а только к вашей госпоже от него письмо. Один сказался пажом дамы Кагэро, я письмо ему и отдал.
— Каков он был на вид?
— Да по всему выходит, что не из простых, господин. Оба не из простых. Одежды шелковые — у одного вроде зеленые, как молодой бамбук, у другого — такого цвета, я даже сказать не знаю, как… Словно ошкуренное дерево. Шапки на обоих высокие, лаковые. Прически взрослые уже. Что-то мы сделали не так, господин?
— Все хорошо, ступай, — Райко опустил руки в поднесенную слугой чашу для омовения, сполоснул, вытер поданной мягкой бумагой. — Вот будет неловко, если это шутка пажей, — сказал он, когда за Цуной сдвинулись перегородки.
— Нет, рука женская, — возразил молчавший до сих пор Сэймэй, окуная ладони в чашу. — В почерке мужчины, даже если он пишет травяным письмом, видна привычка к уставу. А в этом возрасте мальчики уже должны иметь хороший уставной почерк.
65
Стихотворение вполне банально и строится на дежурной игре слов-омонимов: «весна» и «натягивать» (лук) звучат одинаково: «хару», «охота» и «дикий гусь» — «кари», глагол «укрывать, прятать» — «кагэру» — созвучен прозвищу дамы Кагэро, а «лук из катальпы», «адзуса-юми», одновременно является указанием и на сезон (весной прилично было писать только стихи о весне), и на то, что кавалер — лучник.