Последние две строчки были более чем смелыми, но Райко уже понял, что имеет дело с дочерью воина, заслуживающей только откровенности. Что ж, ему давно намекали, что пора бы жениться. Жене человека из воинского рода пристали и ум, и честность, и отвага. А ведь для того, чтобы написать ему первой, этой отваги потребовалось немало. Человек злой или неловкий мог бы не только посмеяться над ее чувствами, но и жизнь ее разрушить…
Райко свернул письмо и сложил его в рукав. Письма от дамы Снежок приносил юный куродо — а ответные письма Райко тихонечко передавал одной девочке-пажу, очаровательному созданию лет двенадцати. Садамицу попытался как-то проследить за куродо, но не преуспел: юноша скрылся в воротах внутреннего круга стен Запретного Города, куда Садамицу не пускали. Перехватывать же мальчика силой Райко запретил: если и без того скоро все выяснится, зачем расстраивать девушку грубым обращением с ее слугами? Если бы Райко не был почти намертво привязан к особе Тэнно, он бы давно уже узнал все и так, не обижая верных слуг дамы. Хорош бы он был начальник городской стражи — в маленьком квартале юную барышню не найти…
Впрочем, и дворец был очень маленьким кварталом. Райко, едва разобрался что к чему, сразу понял, что дама Снежок служит в ведомстве Касикодокоро, хранилище Трех Священных Реликвий. Он давно бы разгадал, кто она — если бы в Касикодокоро пускали мужчин или фрейлины оттуда чаще выходили во дворец Сэйрёдэн. Но именно в своем нынешнем положении Райко имел больше возможностей попасть в хранилище, даже больше, чем господин Хиромаса. Ведь Государю доступ туда был постоянно открыт, а значит — и его телохранителям. Конечно, не в самое сердце священных покоев, не туда, где Три Сокровища[86] хранятся со всем возможным тщанием — но ему-то туда и не нужно…
А не намекнуть ли Государю этой ночью помолиться возле Трех Святынь? — подумал Райко, и тут же ужаснулся этой кощунственной мысли. Даже поэт Аривара, похитивший девственность жрицы из Исэ, не дерзнул использовать для этого чужое благочестие. А уж тем паче — благочестие самого Сына Неба.
Помилуй меня, Богиня! — взмолился он молча. — Помилуй меня, Будда Амида!
Нельзя мне здесь жить и воздухом этим дышать. С каждым днем кровь моя во мне меняется, все стены вокруг хрупки и прозрачны — и не осталось на свете такого, о чем я не мог бы подумать. И скоро ли придет час, когда я на мысли не остановлюсь?
Помилуй, Будда Амида.
Помилуй, Будда Амида.
Помилуй нас всех, несчастных и жестоких глупцов…
— Господин Райко… — юная прислужница, проходя мимо, как бы случайно обронила веер. Райко поднял. Письмо перешло из рукава в рукав. Девочка подняла на Райко глаза и хихикнула почему-то.
Во дворце его начали звать по имени — либо чтоб не путать с потомками государя Дайго, носившими ту же фамилию, либо оттого, что так звал его Государь. Он никогда не говорил «Минамото» или «лейтенант». Только «Райко». И это что-нибудь да значило…
Что ж. Помнить, что у тебя есть имя — и не только родовое, но и свое, собственное — не самый дурной способ удерживать руку над бумагой. Райко провел ночь так, как уже привык проводить последние ночи: до Часа Быка отвлекая Государя разговорами от ночных страхов, после — читая наизусть сутры и китайские стихи, чтобы не уснуть.
В Час Дракона его сменили. Райко уже привык, что с ним, выскочкой, новые товарищи по гвардии не хотят переброситься даже словом. Он знал, что нрав государя переменчив. Что ж, будем надеяться, что здесь он нашел нечто более постоянное, чем высочайшая милость. А спесь… можно было бы спросить — кого из них не только Сын Неба, но и город называет по имени? Но спрашивать не хотелось. Потому что с удовольствием променял бы все это на то, чтобы не знать. Чтобы не чувствовать себя беспомощным. Чтобы не видеть тени на стенах и не спрашивать — которая. Он спешил. Он знал, что его наверняка ждет новое письмо — травяной узор легких, воздушных знаков на бумаге, пахнущей померанцем.
86
Символы императорской власти: меч, принадлежавший богу Суса-но-о, зеркало, при помощи которого боги выманили из пещеры богиню Аматэрасу и драгоценная яшмовая магатама — украшение в виде клыка животного.