Собиралась ли она когда-нибудь прийти? Штаб армии в Египте был расположен к арабскому восстанию не больше, чем штаб в Месопотамии.
Практически не было установлено никакой связи с арабскими силами; не было проведено никакой военной разведки; не было выработано никакой тактической или стратегической точки зрения; наконец, не было никаких попыток уточнить местные условия и адаптировать к боевым нуждам материальные ресурсы союзников[236]. Генерал, командующий египетскими войсками, «что вполне естественно, не желал терпеть в своем отделе ни конкурентов, ни конкурирующих кампаний»[237], а никакого другого военного отдела не существовало. Верховный военный комиссар Мак-Магон без приказа штаба (который был в зависимости от штаба в Лондоне) должен был «вести войну в Аравии лишь с помощью атташе по иностранным делам».[238] Атташе, к которым военные практически не прислушивались, и которые не больше прислушивались к агентам Интеллидженс Сервис[239].
Восстание захватило почти все центры Хиджаза, важные боевые средства и шесть тысяч пленных; оно прекратило существование немецкой миссии в Южной Аравии, и поэтому английский флот на Красном море сохранял свободу действий; оно вскоре положило конец восстанию сенусситов и Дарфура; оно обездвижило все турецкие гарнизоны, размещенные от Маана до Индийского океана. Но турки сохраняли за собой Медину, гарнизон которой, усиленный войсками Фахри и миссии Штоцингена, насчитывал теперь двадцать тысяч человек; и железная дорога оставалась в их руках. Фахри собирался выйти на Мекку с мощной артиллерией, и его не встретил бы никто, кроме бедуинов с их египетскими пушками. И на этот раз арабы не обладали бы преимуществом внезапности.
Слова «арабское восстание» не значили больше ничего, кроме локальных волнений; совершилась обратная метаморфоза, бабочка стала гусеницей, не изменив своего названия. «Незваные» хотели навязать Турции то, чем была для Наполеона нескончаемая партизанская война в Испании. Великий шериф хотел, чтобы вооруженное восстание племен Хиджаза было связано с вооруженным восстанием в Сирии, подкрепленным крупной высадкой союзников в Александретте. И вот тайные общества и племена были предоставлены сами себе, вынуждая Турцию лишь к колониальной войне; восстание в великой Аравии заменила война в маленьком Хиджазе: как в Индии, как в Марокко, руководители восстания сражались вместе со своими вассальными племенами, и не более.
Арабы выиграли первую партию, но проигрывали вторую. Они хлопотали только о том, чтобы знать, высадятся ли союзники в Джедде, не с какими-нибудь старыми пушками, но с экспедиционным корпусом. Однако среди самих союзников не было согласия, им не хватало людей — и они помнили Кут.
Верховный комиссар был обездвижен, его «частную войну»[240] осмеивали, генерал Клейтон был смещен.
Перед его отъездом Лоуренс добился, чтобы Клейтон телеграфировал в Министерство иностранных дел, предложив его перевод в Арабское бюро; он был одним из главных редакторов его бюллетеня. Тогда он больше не подчинялся бы египетскому штабу.
Еще необходимо было, чтобы штаб не противостоял этому переводу. Самым разумным выходом со стороны Лоуренса было добиться того, чтобы в штабе его больше видеть не могли: способностей к этому ему было не занимать.
Он прибыл из Месопотамии на пакетботе, где были только два пассажира: некий генерал[241] и он. Генерал, по всей видимости, счел его фамильярным, и Лоуренс аккуратно разделил прогулочную палубу мелом на две части: для того, объяснил он генералу, чтобы они могли прогуливаться каждый по своей стороне, не опасаясь причинить друг другу беспокойство. Они подружились. Лоуренс, который получил неосторожное распоряжение сообщать все, что может по своей природе заинтересовать штаб, составил подробный рапорт, по его обыкновению, точный, где критиковал: качество литографских камней, применяемых для печатания карт, способ швартовки барж на набережной, нехватку подъемных кранов для разгрузки, отсутствие способа размещения вагонов, недостаточность медикаментов, слепоту и недальновидность медицинского корпуса — а также действия высшего командования и ведение кампании в целом. Когда главнокомандующий[242] потребовал этот рапорт, весь штаб просидел целую ночь, переделывая его. Отношения Лоуренса с его новым непосредственным начальником, противником восстания, «который заменил оценку сил противника до сотни людей оценкой до десяти тысяч»[243], были плохими. Лоуренс взял в привычку «пользоваться любой возможностью ткнуть их носом в их сравнительное невежество и непригодность в департаменте разведки»[244]; затем, опасаясь, что генеральному штабу хватит терпения с этим смириться, начал возвращать им рапорты, исправляя в них грамматические ошибки[245].
239
Лоуренс включил по этому случаю в «Семи столпах мудрости» абзац, довольно суровый к дипломатам (см. глава VII).
241
Генерал Уэбб-Гилман. Мальро, возможно, взял этот эпизод у Лидделл-Гарта (T.E.L.in Arabia and After, стр.101), который сам взял его у подполковника У. Ф. Стирлинга (Safety Lost, London, Hollis and Carter, 1953, стр. 67–68)
242
Сэр Арчибальд Мюррей. См. T.E.L.in Arabia and After, стр.101–102. Нервы генерала Мюррея, должно быть, были исключительно чувствительны. На самом деле та же ситуация снова породила возвращение Лоуренса после его первого путешествия в Хиджаз. См. довольно забавный рассказ, где приводится этот эпизод, в «Семи столпах мудрости», глава XVI.