— Да? Знала бы ты, какие налоги...
— Ну, было бы это все моим, — с жаром возразила Вэл, — никогда бы никому не уступила. Не смогла бы. Я б сюда переехала и жила.
Роузи ничего не ответила. Потому что у Вэл были права на имение, не меньшие, чем у Роузи, если правдой было то, во что верила Вэл: что она внебрачная дочь Бони Расмуссена, зачатая, когда ее мама не только была любовницей Бони, но и заправляла полулегальным борделем в Дальней Заимке.
Ее отец. История неправдоподобная, но такая подробная: она текла параллельно с прежним, хорошо знакомым миром самой Роузи и ее близких — а теперь требовалось избрать один из двух миров. Роузи не могла решить, есть ли у нее обязательства по отношению к Вэл, ее как бы двоюродной тетке, и если есть, то какие. Намерений Бони уже не узнать, завещания он не оставил — Вэл верила, что из-за ее непризнанного существования; но Роузи думала, что не Вэл, а саму Смерть Бони не хотел признать и назвать по имени. Проклятие Рода Расмуссенов.
Вэл искоса взглянула на Роузи.
— Знаешь, — заметила она. — Ты все-таки довольно крутая.
— Ага, как же.
— Правда. Из тебя и впрямь вышел бы неплохой босс этого Фонда. Твои планеты в Рыбах. Если бы ты только захотела.
— А я не хочу.
— А кто же тогда?
— Уна Ноккс, — ответила Роузи.
Вэл покачала головой, и две женщины обменялись взглядами, словно рукопожатием: Бони таки втянул их в свою игру, пусть даже тем, что они обманулись на миг. И все же — ни одна душа этого не знала, даже Бони, стоящий у порога Смерти, — но только Вэл и Роузи могли освободить его из плена Уны, если такому суждено сбыться, хотя той ночью никакой уверенности в этом не было. Вэл, дочь, которую он не захотел признать, чьего прощения не принял; и Роузи, на которую он возложил невыполнимое поручение, тяжкое, как проклятье, но и отказаться от него нельзя. И не могли они знать, что их долг или привилегия — освободить покойного родича; не знали и того, как это выполнить. А знали бы — может, и не стали бы ничего делать.
Живя земной жизнью, мы делаем, что можем, — поступаем, как должны или вынуждены; порою несем искупление или терпим неудачу, о которых нам не дано узнать, в сферах, нам неведомых. Причина тому — в геометрии свитых лучей, бесчисленных лучей, чьи пересечения связуют жизни всех миров. Может быть, те, кого мы освобождаем или держим в плену, знают об этом, но мы здесь — почти никогда; лишь немногие из нас догадываются о том, что это вообще возможно, а скоро и того не будет.
Глава двенадцатая
Вечером того дня Роз, перед тем как приехать, позвонила Пирсу из «Песочницы» — убедиться, по ее словам, что он дома; она сделала остановку, чтобы набраться смелости (чего не сказала, но он догадался); на заднем плане смутно слышались отзвуки Счастливых Часов[379], как и в том безвестном баре, из которого звонил Аксель. Она спросила, можно ли заехать. Конечно можно. Так она вновь явилась к домику у реки; Пирс вышел, захватив себе выпивку; они стояли в вечерней темноте.
— Тебе починили машину, — сказал он удивленно.
Машина уткнулась в траву на склоне за бунгало, словно паслась рядом со «скакуном».
— Да. Уже давно. Пирс, я и прошлый раз на ней заезжала.
— Не может быть. Я бы заметил.
— Вот и я думала, что заметишь, но тем не менее.
— Я думал, на нее уже рукой махнули.
Она пожала плечами и улыбнулась.
— Можно зайти?
— Вообще-то, — сказал он, — я собирался заглянуть к Винтергальтерам. Обещал, что где-то раз в неделю буду осматривать дом. А до сих пор ни разу не ходил. — Он осушил стакан. — Хочешь, пошли вместе.
— М-м.
Он оставил стакан на стуле без спинки, неизменно стоявшем на крыльце; погремел ключами в кармане — убедиться, что их не забыл. Затем начался долгий подъем по склону, мимо машин и к дому.
— Возвращение в замок[380], — сказал Пирс.
Дом был построен в стиле французского Ренессанса, только с лепниной образца 1920-х годов, и днем — но не ночью — выглядел вполне жизнерадостно. Пирс взял Роз за руку. В Кентукки, в тот год, когда он нечаянно устроил лесной пожар, ему приснилось, что он и его семья умерли и попали в чистилище, оказавшееся выжженным склоном холма, по которому они все вместе устало брели, ожидая, откуда явятся кары.
— Какое гадкое письмо ты написал, — сказала она. — То есть начал-то ты во здравие, а кончил за упокой.
Они миновали черный прямоугольник бассейна со всяким оборудованием к нему; здесь начиналась дорожка к дому.
— Знаешь, — продолжала она, — что для меня во всем этом труднее всего? Переносить твое отношение. Все время ждать, как ты отреагируешь.
379
380
«Перевод “Истории О” выпустило в 1965 году издательство “Гроув-пресс” — чудесный источник, даривший миру все странное и темное. Я не мог позволить себе это издание; у меня был (и есть — как говорится, “когда я пишу эти строки”) пейпербэк за доллар девяносто пять издательства “Черная кошка”: белая обложка, черное заглавие и это имя, Полин Реаж, которое даже на мой американский взгляд казалось маской — маской черной кошки. В то время предполагали (и я в том числе), что подлинный автор книги — мужчина; но моя подруга заметила: конечно нет, только женщина может вообразить такие жестокости. (А что воображала она?)
Мир, в котором я прочитал роман, быстро менялся: мы только что открыли секс и мнили его освобождением, солнечным царством безвинности и детской радости. Я сам так думал. Как вдруг появляется эта книга, бессолнечная и потаенная, темная и яростная. Дело не только в том, что она повествовала о рабстве и унижении, а не о свободе и забавах; ею правило течение, которое, как написал в предисловии к роману Андре Пьейр де Мандьярг [1909–1991], “исходит из души, а не из тела, и против тела направлено”.
Как может секс, лишенный ограничений, быть направлен против тела? Тогда я не знал. Но книга едва не горела у меня в руках; так и Реаж говорит о том, что происходило с О: “Стоило ей хотя бы подумать об этом, как огненная накидка, раскаленный доспех опускались на нее и укрывали от плеч до колен”. “Без ограничений” — до ужаса двусмысленные слова; этого мы тоже не знали тогда; но еще узнаем».
Мы привели эту обширную цитату, поскольку Пирс явно читал книги Полин Реаж — и потому что схожим образом Краули охарактеризовал свои книги (в интервью того же 2000 г.):
«“Маленький, большой” был книгой о сексуальной невинности — и невинности вообще; об эдемском мире. В подобных романах грехопадение еще не произошло, поэтому все, что бы ни совершали герои — даже самые серьезные и едва ли не преступные деяния, — оказывается безвредным. Люди поступают так-то и так-то, разыгрывают такие-то роли в сексуальных драмах, даже убивают, но в эдемском мире все это не причиняет вреда. В цикле “Эгипет” я отзеркалил ситуацию: наш мир — падший, и секс в нем — бремя, тайна, отягощенная виной, — то, что навязано нам архонтами, правителями мира. Очень гностическая идея».