Дэмономания

Куда они все делись? — недоумевала она. Может, из этих комнат в другие, которые отсюда не видны.

Она подумала о зеркальном отражении комнаты: насколько хватает глаз, очень похоже на здешнюю комнату, но что там дальше — непонятно[487]; в двери виден коридор, но он уходит далеко, и что с ним происходит, никто не скажет; может, на зазеркальной улице все не так, как у нас, а по-другому. А вдруг дом на самом деле не продолжается, а кончается, сворачивается, оказывается меньше, чем думалось, слишком маленьким для тебя, — и сужается, точно глотка.

Глава пятая

Джон Ди отложил в сторону кварцевый шар цвета кротовой шкурки, первый из камней, в которые прозирал Эдвард Келли, и последний, в который будет смотреть он сам. Ди завернул кристалл в шерсть, открыл обитый железом сундук, чтобы там спрятать, и обнаружил, что за время его отсутствия среди бумаг завелись мыши: четыре, нет, пять розовых малышей, меньше фаланги пальца, жались друг к другу в гнезде, сооруженном из загаженных рукописей. Бедные голыши. Ему надо решить, как жить теперь. Он выехал из Праги богачом, а в Англию приехал нищим, с женой и детьми на руках: голодные рты, которые он больше не мог кормить обещаниями ду́хов.

Проехав герцогство за герцогством всю Германию на своей парусной карете — без лошадей, потому что он подарил прекрасную венгерскую упряжку ландграфу Гессенскому в обмен на право проезда по его земле — ночами главным образом, чтобы не беспокоить жителей, которых уже приучили бояться всего непонятного; дети спали, а паруса тихо похлопывали на укрощенном ветру, — доктор Ди остановился в Бремене[488]. Несколько месяцев жил там, платил за жилье, читал, писал и встречался со многими учеными докторами, среди которых был и Генрих Кунрат[489], и всем говорил: да, творится новая эпоха, и создаваться она будет нашими силами, а не чьими-то еще; так, значит, пора готовить инструменты. Он раздавал все, что требовалось, все свое достояние, он позволял брать все, что казалось им полезным из его безделушек.

Из Праги не приходили вести от Келли. Наконец Ди заплатил за переправу через узкое море[490] и привез семейство в Англию. Его огромная карета стояла в Бремене, запертая в конюшне; мачту с нее сняли, однако о повозке не забыли. Двадцать лет спустя люди еще рассказывали, как проезжала она под их окнами — грохотали по булыжнику обитые железом колеса, но подковы не звенели, словно карета свободно катилась с горы. Кое-кто и видел ее; ученые, наблюдавшие на башнях вместе с Гермесом Триждывеличайшим Большую Медведицу[491], узрели из высоких окон картину, верно, вызванную к жизни их тайными занятиями: то ли залитая лунным светом дорога превратилась в реку, то ли... Кроме того, ветра не было, ни малейшего дуновения, — записал один из них; карету словно влекла память об иной ночи, когда ветер действительно дул. Двигалась повозка очень быстро; когда мудрецы выбегали на дорогу, ее уж и следа не было.

Ди вернулся в холодный день Рождества[492]: дом был разграблен, библиотеку увезли — сохранности ради, сказали королевские чиновники, и во избежание пересудов о немцах и магии. На лондонской сцене с успехом шла пьеса об ужасном падении немецкого волшебника, написанная шалым университетским умником[493]: актеры представляли, как колдун заключил сделку с дьяволом, стал невидимкой, дразнил Папу Римского и императора; потом коварного мага утаскивали в ад — поговаривали, что в этот момент в зале иногда пахло серой, а на сцене среди разбрасывающих петарды актеров в черных шкурах появлялась парочка настоящих чертей. Я книги свои сожгу. Пьеса метила преимущественно в Агриппу, обладателя волшебного жезла и schwarzer Pudel[494]; но затрагивала и Джона Ди.

Однако появились старые друзья и ссудили деньгами — одним из них был брат Эдварда Келли[495], не сказавший ни того, как ему достались десять фунтов золотом, которые он дал Ди, ни того, почему он легко может их одолжить. Старая королева, когда вспоминала о нем, была все так же добра; она дала понять, что, как только освободится подходящая должность — нотариат в соборе Святого Павла или пост главы госпиталя Святого Креста в Винчестере, — он ее получит. Но он так ничего и не дождался[496]. Пришло лето, и они с Джейн удостоились королевской аудиенции в Сион-хаусе[497], вместе со всеми семью детьми, от Артура и до малышки Франсес[498]; Джейн Ди, состоявшей некогда при королеве, было дозволено поцеловать государыне руку и передать прошение от имени мужа. Королева приняла бумагу собственноручно и положила подле себя на подушечку, и всю дорогу домой семейство обсуждало знаки высочайшего расположения; из этого тоже не вышло ничего. Они по-прежнему жили дружеской помощью, а через год на Рождество королева вызвала Ди в Ричмонд и пообещала прислать ему сотню «ангелов»[499] — подразумевались золотые монеты, с названием которых любили играть поэты, да и она тоже, но не Ди. «Данное слово назад не берут — либо нарушат, либо блюдут», — сказала она.

487

Она подумала о зеркальном отражении комнаты: насколько хватает глаз, очень похоже на здешнюю комнату, но что там дальше — непонятно... — Алиса, перед тем как попасть в Зазеркалье, рассуждает: «Во-первых, там есть вот эта комната, которая начинается прямо за стеклом. Она совсем такая же, как наша гостиная, Китти, только все там наоборот!.. А дальше идет коридор. Если распахнуть дверь в нашей гостиной пошире, можно увидеть кусочек коридора в том доме, он совсем такой же, как у нас. Но кто знает, вдруг там, где его не видно, он совсем другой?» (гл. I, пер. Н. Демуровой).

488

...Ди остановился в Бремене. — 19 апреля 1589 г. и пробыл в городе ровно семь месяцев, ожидая Келли. Краткий отчет о путешествии Ди дал Эшмол в «Британском химическом театре».

489

Генрих Кунрат (1560–1605) — немецкий врач, алхимик, философ. Много путешествовал по Европе — разумеется, был и при дворе Рудольфа. Некоторое время (с 1591 г.) был придворным врачом Рожмберков в Тршебони. Умер в нищете то ли в Дрездене, то ли в Лейпциге. Главный труд Кунрата, трактат «Амфитеатр вечной мудрости» (1595), соединяет христианство, Каббалу, алхимию, магию, физику и отсылки к «Иероглифической Монаде» Джона Ди.

490

Узкое море — Английский канал (Ла-Манш).

491

...ученые, наблюдавшие на башнях вместе с Гермесом Триждывеличайшим Большую Медведицу... — Отсылка к стихотворению Мильтона «Il Penseroso» («Задумчивый», ок. 1632):

Порой сижу у ночника В старинной башне я, пока Горит Медведица Большая, И дух Платона возвращаю В наш мир с заоблачных высот, Где он с бессмертными живет, Иль тщусь, идя за Трисмегистом Путем познания тернистым, Заставить слушаться меня Тех демонов воды, огня, Земли и воздуха, чья сила Стихии движет и светила. (Пер. Ю. Корнеева)

«Эти строки... замечательно передают атмосферу герметического транса, когда бессмертная душа покидает тело и входит в религиозное общение с демонами, иначе говоря — обретает тот опыт, который дает ей чудесные или магические силы» (Йейтс. С. 250).

492

Ди вернулся в холодный день Рождества... — См. прим. 55.

493

...пьеса об ужасном падении немецкого волшебника, написанная шалым университетским умником... — «Фауст» Кристофера Марло был поставлен только после смерти автора, в 1594 г.; в 1589 г. «Слугам лорда-адмирала» запретили давать представления, «поскольку актеры позволяют себе касаться в своих пьесах некоторых вопросов религии и государства, что не может быть терпимо» (пер. В. Жирмунского), и запрет был снят только в марте 1590 г. «Университетскими умами» называют писателей конца XVI — начала XVII в., создавших новую драматическую традицию, усложнив темы, структуру и язык пьес, благодаря чему и стало возможным появление Шекспира. К «университетским умам» причисляют Марло, Роберта Грина, Томаса Нэша (все — выпускники Кембриджа), Джона Лили, Томаса Лоджа, Джорджа Пиля (Оксфорд).

494

Пьеса метила преимущественно в Агриппу, обладателя волшебного жезла и schwarzer Pudel... — Черный пудель (нем.). См. прим. 78. Маг прямо упомянут в пьесе: «Я стану всех мудрей, как встарь Агриппа» (сц. I); неслучайно один из друзей Фауста носит имя Корнелий.

495

...появились старые друзья и ссудили деньгами — одним из них был брат Эдварда Келли... — 23 января 1590 г.

496

Но он так ничего и не дождался. — В ноябре 1592 г. королева по просьбе Ди прислала в его мортлейкский дом комиссию в лице двух верных и надежных придворных, которым Ди зачитал «Краткий перечень» всего, что сделал за свою жизнь, в том числе «некоторых почтительнейших услуг, оказанных ее величеству на протяжении более чем тридцати четырех лет», — отчего-то в совершенном хронологическом беспорядке. Ди завершил отчет рассказом о своем нынешнем бедственном положении. Королева велела немедленно прислать доктору сто марок, но за этим ничего не последовало. На полтора года власти забыли о Джоне Ди, но его навещали старые и новые друзья; многие помогали деньгами. Ди продолжал обмениваться письмами с Альбертом Ласки (1527/36–1605) — польским дворянином, в свите которого покинул Англию в 1583 г.: тот продолжал оказывать Ди финансовую помощь и даже прислал человека, который должен был уговорить доктора вернуться в Богемию и вместе с Келли продолжить эксперименты (октябрь 1593 г.).

497

Пришло лето, и они с Джейн удостоились королевской аудиенции в Сион-хаусе... — 3 июня 1594 г. Сион-хаус — лондонское поместье графа Нортумберленда (см. прим. 313).

498

...малышки Франсес... — Родилась на рассвете 1 января 1592 г.

499

...королева вызвала Ди в Ричмонд и пообещала прислать ему сотню «ангелов»... — 27 ноября 1590 г.; хронология событий нарушена.