– Куда спешим-торопимся?
– Отца хоронить. Зван нынче утром. Должен уже там быть, когда погребальный костер разведут.
Преторианец мельком глянул наверх, в дождливое небо.
– Огонь, говоришь? Какой же нынче огонь, в такую погоду…
– Пропустите, ребята. Родня же ждет.
– Не так быстро. Жди здесь. – Солдат обернулся к опциону: – Говорит, на погребение торопится.
Тот вышел вперед, неторопливо оглядел Катона.
– Мог хотя бы приодеться по такому случаю.
– Какое там «приодеться»… Ты вот глянь, – Катон демонстративно показал заплаты на тунике. – Только на это тряпье заработка и хватает. На валяльне работаю. Знаешь, сколько там платят?
– Не знаю и знать не желаю. – Опцион ткнул пальцем в сторону ворот. – Ступай давай.
Катон с благодарственным кивком поспешил через арку. За воротами улица вела в ближний пригород. Здесь невдалеке проходил акведук Марция[28], опорные столбы которого давали некоторое прибежище от дождя и ветра. Но дальше сооружение шло на излом вправо и, проходя над дорогой, уходило на юг к холмам. В попытке нагнать впередиидущих Катон максимально ускорил шаг, пока не вышел на нужную ему дистанцию. Пригород был заселен не так густо, как кварталы, что находились в стенах, и строгие правила пожарной безопасности здесь не действовали, так что дым вольно шел из множества труб: народ как мог спасался от зимних холодов. Преторианский лагерь располагался в полумиле от ворот; отсюда над крышами близстоящих домов уже виднелись его стены и башни.
Перед лагерем была ровная утрамбованная площадка. На ней Макрон повернул и зашагал вдоль лагерной стены к воротам, через которые стелилась дорога. Возле ворот центурион остановился, назвал караулу пароль и, пройдя, скрылся на территории лагеря. Нищий облюбовал себе для наблюдения местечко напротив лагеря, у пристройки таверны «Радость Гвардейца». Катон, чтобы не быть замеченным, свернул в боковой проулок и на улицу вышел уже в сотне шагов впереди нищего. Приткнуться здесь можно было единственно под кипарис, что префект и сделал, заняв место возле ствола.
Дождь все не унимался. Одежда Катона, дешевая и заношенная, при подъеме на Виминальский холм окончательно промокла, и теперь каждый порыв промозглого ветра пронизывал насквозь, заставляя стучать зубами от озноба. Мысль о том, что и тому голодранцу сейчас приходится несладко, успокаивала слабо. Как пить дать, это один из соглядатаев Палласа. Стоило подумать об этом, как всякое сочувствие к нищему калеке исчезло напрочь. Имперский секретарь наверняка рассчитал, что разыскиваемый будет стремиться к встрече с Макроном, и теперь Катона грызло сомнение, а стоит ли вообще беспокоить друга. Если за Макроном следят, то пробиться к нему будет непросто. Вдобавок это обернется для центуриона смертельным риском. Зная друга досконально, Катон был уверен, что если б они, не приведи судьба, поменялись местами, то и он без всяких колебаний ринулся бы Макрону на выручку. А потому, стыдясь себя, Катон все-таки ждал, когда его друг снова появится из лагеря. На это могут уйти часы, а то и целый день. Единственная надежда на то, что Макрон с приходом вечера заскучает по объятиям Петронеллы.
Нескончаемо потянулись часы. Холод, казалось, просачивался льдистыми струйками в плоть и кости, так что к середине дня в теле не осталось ни крупицы тепла. К полудню дождь измельчал до мелкого сеева брызг, сыплющихся со свинцово-серого неба. Время от времени в воротах лагеря появлялись преторианцы, поодиночке и группами шагающие по своим служебным делам; Катон тут же принимался высматривать в их строю Макрона. Но не было среди них безошибочно различимой, кряжистой фигуры его друга, и Катон вновь уходил в глухую тоску.
Во второй половине дня, ближе к вечеру, труба возвестила смену караула. Вскоре из ворот вышла гурьба свободных от вахты солдат и направилась через улицу в таверну. Через какое-то время оттуда уже доносились смех, выкрики и пение. Осторожный взгляд из-за дерева выявил, что нищий оборванец все так и сидит на своем посту. Помимо прочего, у него появилось развлечение в виде сбора милостыни у солдат – как видно, приварок к доходу, получаемому от Палласа.
Все неотвязней начинал напоминать о себе голод – неудивительно, учитывая, что в животе ничего не было со вчерашнего полудня. Теперь желудок ворчал и жаловался, вторя биению в голове. Катон попытался отвлечься размышлениями о том, как могло случиться, что его вот так взяли и выставили виновным в убийстве сенатора Граника. Как-то даже не верилось, что Паллас мог проявить такую злокозненность всего лишь из-за недостатка рвения со стороны префекта. При своей хваленой опытности имперский вольноотпущенник должен был безошибочно почуять, что его смутная угроза насчет Луция так или иначе возымела действие. Тогда к чему эта попытка смять, уничтожить? Мягко говоря, нелогично… Если только это не соотносится с высоким авторитетом Катона в рядах преторианской гвардии. По всей империи солдаты особо тяготеют к тем командирам, кто доказал свою доблесть. Не исключение и преторианцы, хотя здесь преданность подкрепляется еще и щедростью. Это в свое время уяснил Сеян, который и ввел в обиход императорские взятки гвардейцам. То, что недавно произошло, сыграло как раз в обратную. Невыплата частям, что недавно возвратились из Испании, оказалась чем-то поистине вопиющим. Люди взроптали. А тут еще один из их командиров посмел так нагло возвыситься, непосредственно перед их глазами… Возможно, все это Паллас счел за подспудную угрозу Нерону. И вот ему пришло в голову сковырнуть префекта таким образом, чтобы разрушить его репутацию. А как вернее можно опорочить его в глазах толпы – и что важно, преторианских когорт, – чем обвинить его в хладнокровном убийстве престарелого сенатора? В этой затее была и еще одна выгода: устранение упрямого политика, чья стойкость приводила в смятение нового императора и его ближний круг. Все эти речи об ограничении власти Нерона… Кто-то, не ровен час, мог помыслить и о неслыханном – о возврате к республике.