– Если ее не купишь ты, – теряя терпение, сказал Катон, – то я отнесу ее к тому, кто это сделает.
– Не думаю. Любой ювелир или торговец драгоценностями в точности повторит тебе мои слова.
– А это мы посмотрим.
Катон потянулся за браслетом, но купец проворно набросил на вещь угол шелкового лоскута.
– Не так быстро, молодой человек… Я сказал, что не могу эту вещь продать. Правда не могу. Но в моих силах переплавить ее на серебро и золото. Разумеется, это убьет ценность, возникшую с созданием оного произведения искусства. Но именно оно, это искусство, и является досадным препятствием продаже. Единственной практической ценностью, которую эта безделушка составляет для тебя, это ее вес в драгоценных металлах. Так вот, я готов эту самую цену тебе за нее отдать. Достойную цену, за вес серебра и золота.
Катон скептически хмыкнул.
– Я думал, когда же ты сведешь беседу к этому итогу…
– Тогда у тебя нет причин возражать против моего предложения.
– Ну, и сколько же ты дашь?
Купец потянулся к браслету и вынул его из-под складок шелка. Поджав губы, взвесил на ладони.
– Двести денариев.
Катон усмехнулся:
– Даже я знаю, что браслет стоит в десяток раз дороже.
– Если б я сбывал его коллекционеру, то запросил бы даже больше. Но я готов дать лишь столько, сколько он тянет в моих глазах. Двести денариев. Больше тебе никто не даст.
– Дай хотя бы триста.
– Двести, и ни ассом больше. Цена окончательная. Бери – или уноси куда хочешь. Воля твоя.
Катон тягостно вздохнул. Хотелось выторговать хоть еще немного. Но слишком уж нужны были деньги на оплату еды и жилья.
– Ладно, твоя взяла. Двести так двести.
Он нехотя шлепнул ладонью о ладонь купца. Тот бережно завернул браслет и вместе с шелком поместил в сундук, укрепленный с боков железными ребрами. После этого отомкнул сундучок размером поменьше и, шевеля губами, отсчитал Катону серебро.
– Прошу.
Префект смахнул монеты в кошель и, крепко затянув завязку, приторочил к поясу.
– Отчего б тебе не сосчитать деньги? – предложил купец. – Убедиться, что всё без обмана.
Глядя на скрягу стальным взглядом, Катон сказал:
– Если ты меня обманул, я вернусь и спрошу с тебя за это. То же самое, если ты хоть кому-нибудь обмолвишься об этой нашей сделке. Ты не знаешь, где меня искать; я же, наоборот, прекрасно осведомлен, как найти тебя. Запомни это.
Купец обиженно покривился.
– Я честный торговец и в делах всегда осмотрителен. Тебе нет причины оскорблять меня своей подозрительностью.
Катон, откинув занавеску из бус, вышел из задней комнаты и через лавку прошел на улицу. Здесь всюду было полным-полно всевозможных ювелиров, золотых и серебряных дел мастеров, лотошников и зазывал. Несмотря на невзрачность погоды, Форум и прилегающие к нему улицы были битком набиты народом. Вдобавок к бедняцкой одежде и чумазости Катон отпустил себе щетину и был уверен, что его теперь не так-то легко узнать. Однако даже в таком огромном городе, как Рим, был риск невзначай наткнуться на кого-нибудь из людей своей когорты или собратьев-офицеров преторианской гвардии. Поэтому Катон накинул капюшон и повернул с Форума в сторону Эсквилина[31], подальше от хоженых путей преторианцев, топающих в увольнительную из лагеря в центральную часть города, вкусить там наслаждений.
По мере подъема в известные на весь Рим злачные кварталы Субуры многоэтажные дома становились все выше и тесней; даже свет дня на их убогие улицы почти не проникал. Воздух здесь был настолько застойным и затхлым, что местами приходилось зажимать себе нос. Узкие извилистые улочки и переулки змеились между обшарпанными инсулами, где в неимоверной тесноте ютилась самая что ни на есть беднота, окруженная убогостью и преступностью. Патрули городских когорт, и те заглядывали сюда безо всякой охоты, что делало это место весьма заманчивым для Катона, скрывавшегося здесь в чаянии найти убийцу сенатора Граника и восстановить свое опороченное имя.
Неподалеку от Эсквилинских ворот, в сердце квартала, Катон вышел на небольшую площадь. Здесь возле таверны шумела толпа, наблюдая за тем, как волтузят друг друга двое по пояс раздетых драчунов с кулаками, обмотанными сыромятной кожей. Их приемы были примитивны, точность ударов не шла ни в какое сравнение с мастерами кулачных боев, орудующими на аренах. Но недостатки мастерства с лихвой окупались жестокостью: физиономии у обоих были разбиты в кровь, кровью же забрызганы руки и торсы. Напротив таверны возвышались три вконец обветшалых, шатких инсулы, подпертые для устойчивости толстыми шершавыми балясинами. Над средней при входе висела вывеска о наличии свободных комнат и что с вопросами следует обращаться к привратнику.
31
Эсквилинский холм – один из семи холмов Рима, на котором располагалось древнейшее после Палатина римское поселение.