Люди подобных взглядов не верили в их воплощение при нынешнем царе. Потому и тянулись ко двору наследника. Когда Иван Васильевич поручил сыну сочинить ответное письмо Папе, он вряд ли подозревал, с какими умыслами, отдалёнными мечтаниями отнесётся царевич к поручению. Иван усмотрел возможность если не сговора, то уговора на будущее с духовным главой «Италии». Послание наследника престола будет не набором увёртливо-обнадёживающих фраз, на что рассчитывал отец, а изложением замыслов, установок его, Ивана, будущего царствования. Он убедит враждебный и подозрительный католический мир, что государство русское готово к переменам, к открытому и мирному слиянию с европейским сообществом, а при его поддержке согласно ополчиться на исконного врага — султана. Но следовало так составить послание, чтобы на Западе, не без участия Поссевина, поняли его, а отец счёл дипломатической уловкой. Потому первым в искренность наследника должен был поверить Антоний Поссевин.
В Старице у царевича было довольно возможностей встречаться с ним без церемоний. Взаимная симпатия возникла со дня приезда иезуита. Уже на торжественной встрече пятеро строго, чуть не бедно одетых монахов явили многозначительный контраст не только бархатно-парчовой толпе дворян и дьяков, но и роскошным ризам священнослужителей. И хоть наслышан был Иван о тайных богатствах орденов, скромное поведение Поссевина, какая-то возвышенная отрешённость заставили задуматься: нет ли в католицизме как раз того, чего не хватает в московском православии людям образованным, взыскующим? Возможно, это было у исихастов школы Нила Сорского, но потеряно, затёрто иосифлянами, а в католичестве сохранено, усовершенствовано... Ивану было приятно, что острый, мрачно-напряжённый взгляд иезуита расслабился и потеплел, скользнув с отца на сына.
Проводником и переводчиком у Поссевина служил старый торговец и дипломат Тедальди. Не за деньги, а, так сказать, honoris causa[87]. Было ему уже за семьдесят, он дважды побывал в Московии «в пору Анастасии», был восхищен её и государя правлением, очарован самим царём. Иван Васильевич, если хотел, мог производить любое, даже приятное впечатление. Тедальди потому и дожил до здоровой старости, что вовремя сообразил: чем лучше мы думаем о людях, чем розовее наше зрение, тем полезней для здоровья... Не видя опричных безобразий, он находил известия о них преувеличенными, а государя по-прежнему считал грозным, но справедливым.
«Некие полагают, что государь немного жесток, — просвещал он папского посланника, а заодно и всю Европу. — Но люди говорят лишнее, будучи сами испорчены в мечтаниях, жестоки и сладострастны... Все эти Штадены и Краузе, сочинители памфлетов, приписывают государю поступки, о коих сами втайне мечтают, но не имеют власти совершить. Сколько своих пороков приписали они царю! Тут и насилие над жёнами боярскими, якобы выстроенными в ряд с завязанными над головами подолами, и утопление сотен евреев в Полоцке, и казни, одна изощрённее другой! Тедальди полагал, что человек скорее хорош, чем плох... Опричные же злоупотребления понятны, объяснимы, царь не в состоянии уследить за всеми, и не его вина, что ему досталось государство с неустоявшимися сословиями, не поделившими права, обязанности и собственность. Жестокий век! Генрих VIII Английский не в монастырь упрятал шестерых жён, а умертвил, и государство жило в бедности и страхе. Елизавета не изменила положения, ей это не под силу, просто она явилась к естественно утихомирившемуся, перебродившему обществу... Одним из доказательств цивилизованности Московии Тедальди считал обилие фряжских вин за государевым столом и то, что с установленными «кормами» посольский пристав доставил ему такого вина целый бочонок.