– Please. I invite. Be our guest. Please[10].
Хавьер обернулся, поискал глазами Наташу, но ее не было, а была лишь прежняя толкотня театралов, да еще появилась какая-то женщина, которая пыталась со скандалом купить воды.
Стол, к которому подвели Хавьера, был заставлен тарелками с буфетными бутербродами и пирожными, даже ни разу не тронутыми, ни разу не надкусанными, как будто это все для Хавьера было специально накрыто и ждали только его. Их было трое – холеный господин и две его спутницы, женщины немолодые, но очень приятные, очень смешливые, очень напудренные и подозрительно похожие, как разные близнецы или как люди, которые делают вид, что они близнецы. Дамы представились:
– Агнес.
– Жюли.
И протянули Хавьеру сморщенные руки в браслетах и рыжих пятнышках. Руки были почти одинаковые.
Хавьер тоже представился, сказал, что он из Чили, приехал к своей девушке. Агнес и Жюли восторженно кивали, говорили: «О!» и «Ах!» – но взгляд у них при этом был такой, будто они давно знают про Хавьера и все его жизненные обстоятельства и не признаются ему в этом, только чтобы не смущать. Хавьер чувствовал себя Брэдом Питтом, вокруг которого все старательно делают вид, что слышать не слышали ни о каком Брэде Питте.
Ему налили белого вина, положили бутербродов. Ему пододвинули тарелку с фруктами. Его хвалили за то, что он так хорошо и с аппетитом ест, журили за то, что отказывается взять еще, даже обижались – тогда он соглашался проглотить очередное пирожное, и все снова были им довольны. За Хавьера поднимали тосты. Мужчина с красными губами не скрывал своих теплых чувств и чуть ли не со слезами благодарил гостя за то, что тот осчастливил их своим визитом, не поленился пролететь полмира ради встречи с ними. За Хавьера. За Хавьера!
В кресло он плюхнулся с третьим звонком. Живот раздуло до опасного натяжения, вдох давался с трудом. Хавьер посмотрел на визитку, которую оставил ему холеный мужчина. На одной стороне – «Андрей Андреевич. Глава Комитета городских проектов». На другой – «Andrew. Head of Committee of City Projects». И телефон.
Наташа пробиралась мимо чужих колен с другого конца ряда, когда свет уже погасили.
– Очередь – пипец.
Вторая половина спектакля была многолюднее и динамичнее: тут и пляски каторжников в ножных кандалах, и буйный главный герой, уже изрисовавший чем-то символичным свой полулысый череп, и стычки с острожным начальством, которое сплошь в белой форме, и чистое лицом, и располагавшее к себе куда больше, чем оборванцы в робах. Вообще Федор Михайлович с каждой сценой вел себя все менее симпатично. То у коменданта крепости, который благодушно поил его чаем, все ложки сопрет, то медсестру в госпитале укусит до крови. А самое неприятное – бунты, вечно какие-то бунты. Все никак не угомонится Федор Михайлович. Подбивает сокамерников на бессмысленные восстания. Докатились до того, что захватили весь острог, а потом и город, который по составу декораций, впрочем, мало чем отличался от острога, разве что наличием женщин. Пошли бесчинства и разврат. Поминутно кого-то куда-то тащили. Тут саблями машут, там флаги жгут, здесь моются в тазу.
Наташа сидела в телефоне. Хавьер смотрел балет изо всех сил, но мельтешение фигур, уютная темнота зала и съеденные бутерброды утягивали его в сон. Во время испанского танца ему сквозь полуопущенные ресницы привиделось, что Агнес и Жюли щелкают кастаньетами у него за ушами. Женщин он не видел, но знал, точно знал, что это они и что в этот момент одну не отличить от другой. Присутствовал в его грезе и Андрей Андреевич: он пересчитывал спички. Хавьер хотел предложить свою помощь, но тут его толкнули в бок, он хрюкнул и проснулся. Наташа по-прежнему смотрела в телефон.
А на сцене все переменилось. Вернули скалу. Федор Михайлович стоял на ее вершине над городом-острогом и танцем давал понять, что произносит великую речь. Прочие бунтовщики либо снова сидели в кандалах, либо лежали в неестественных позах у подножия скалы. Обыватели вели себя по-разному: одни закрывали уши руками, другие пожимали плечами, мол, что-то говорит, а что – поди разбери. Были и такие, кто сидел на скамейке, лузгал семечки и посмеивался. Окончив танец, Федор Михайлович достал из-за пазухи и развернул американский флаг. Толпа пришла в неимоверный ужас. Опять началась беготня. На скалу полезли стражники с секирами. Федор Михайлович в одну сторону бросился – тут враги, в другую метнулся – там тоже враги. Схватился за голову, закружился в темном отчаянии. Оркестр резко выдохнул и затих, оставив после себя только нить печального гобоя. Федор Михайлович оглядел все то, что осталось от его бунта, усмехнулся, раскинул по-орлиному руки и спиной вниз полетел со скалы в пропасть. Все, кто был на сцене, сняли шапки.