Леони никогда не считала так называемое безумие болезнью вроде туберкулеза. В отличие от Алицы, которой сумасшедшие казались либо слабаками, либо симулянтами, Леони полагала безумие проявлением чего-то непостижимого и могучего.
В Атлите у каждого была своя тайна. Иногда Леони замечала, как по лицу какого-нибудь обычно жизнерадостного человека внезапно пробегала тень, как возникала в разговоре неожиданная пауза. Проскальзывали намеки на утаенные подробности и в героических историях, и в шепотливых исповедях о муках в концентрационных лагерях, но тяжелый вздох разом отсекал все расспросы. Большинству удавалось держать свои тайны при себе, надежно спрятав их под маской оптимизма, благочестия или гнева.
Но попадались и несчастные, не научившиеся управлять своим прошлым. Одни – оцепеневшие и безмолвные, терзающиеся из-за случайностей, которыми одарила их жизнь. Другие – буйные и крикливые. Эти так и не смогли ни забыть, ни простить себе трусости или предательства – даже в малом, – благодаря которым выжили.
Леони была убеждена, что всем им нужно только время, отдых и терпение – чтобы их сокровенные яды смогли осесть и разложиться. Эти люди не станут счастливыми, даже довольными жизнью не станут. Просто гнев может смениться обычной угрюмостью, а ступор – отрешенностью, которая не страшнее хромоты. В конце концов, никто не станет осуждать их за мрачность, абсолютно понятную, даже нормальную, учитывая обстоятельства.
Что делать с собственной тайной, Леони придумала, сойдя с корабля в Палестине. Перед ней по трапу спускался мальчишка с лагерной татуировкой, на голове он тащил огромный чемодан. Это напомнило Леони фотографию, которую она видела в одной книге: африканки идут, водрузив на головы огромные вязанки дров. Подпись под снимком гласила, что такие тяжести им позволяет переносить «точная балансировка».
Леони решила, что именно так и поступит с двадцатью тремя месяцами, проведенными на спине и на коленях в изучении немецкого языка. Она подняла свою тайну над головой, отделила ее от себя. Она представила, будто идет через бескрайнюю пустыню вместе с этими молчаливыми величественными женщинами. Точная балансировка.
На следующее утро Леони наскоро позавтракала и бегом вернулась в барак, чтобы поговорить с немкой.
– Фройляйн! – окликнула Леони. – Извините меня. Я работаю в... – Она запнулась, пытаясь вспомнить немецкое слово. – В доме больных. Йа?
Два подозрителвх, близко посаженных карих глаза показались из-подеяла и уставились на нее. Волосы немки были такими сальными, что определить, какого они цвета, не представлялось возможным. Одеяло сползло немного ниже, открыв мышиное личико с остренькими чертам и тонкими губами.
– Клодетт Кольбер[11] – прошептала она.
Леони улыбнула
– Мне часто говорили, что я на нее похожа. Пока не похудела.
– Ты немка, Клод Кольбер?
– Нет. Я француженка. Меня зовут Леони.
Лотта снова натянула одеяло на голову.
– Я хочу помочь тебе, – сказала Леони. – Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что у тебя есть тайна, но здесь у всех есть тайны. Никто не безгрешен. Но если ты не будешь мыться и хоть чуть-чуть общаться с другими, тебя заберут отсюда и поместят в психиатрическую лечебницу. А там тебя заставят открыть то, что ты хочешь оставить при себе.
Леони ждала ответа, пока за дверью не раздались голоса.
– Мне кажется, иногда лучше просто похоронить наши ошибки. А иначе как жить дальше, если прошлое держит нас за горло? Подумай о том, что я тебе сказала, – прошептала она. – Мы с тобой попозже еще поговорим.
Воскресенье, 7 октября
Зора провела бессонную ночь, слушая, как женщины вокруг нее стонут и ворочаются с боку на бок. Даже те, кто обычно спал мертвым сном, сбивали простыни, роняли на пол подушки. Когда рассвет начал понемногу просачиваться в барак, Зора перевернулась на спину, и ей на мгновение показалось, будто она плывет по ленивой воде. Но не успела она удивиться и обрадоваться, как кто-то прошуршал мимо, и она вернулась на сушу. На краешке соседней койки сидела Шендл и о чем-то шепталась с Эсфирью.
Зора дождалась, пока все проснутся, оденутся, и подошла к Эсфири.
– Чего ей надо?
– Она говорит, у нее какие-то вопросы ко мне, – сказала Эсфирь, глотая испуганные слезы. – Говорит, я должна отвечать честно. Я знаю, я чувствую, они хотят забрать Якоба! Они отошлют меня в Польшу, а его – в приют. Неужели не проще меня прямо здесь убить?