«Что мне должно быть известно?»
Музыка кончилась, и он проводил ее в буфет.
«Могу я предложить вам бокал шампанского?»
«Пожалуй, мне не надо пить. Я ведь не одна».
«А вы пьете принципиально, только когда одна?»
Он подал ей бокал. Тучи рассеялись.
«За вас».
«И за вас, — сказала она. — Не будь вы такой старый, вы были бы ничего».
«Я не старый. Я совсем не старый».
«У вас седина в волосах».
Томаш свободной рукой пригладил виски.
«Это наследственное. У моего отца тоже после тридцати была белая прядка в том же месте».
«Родимое пятно?» — Она снова засмеялась.
Он хотел сказать ей: «Если ты профессорская дочка, это еще не дает тебе права делать из меня дурака!», но вовремя сдержался. Ему даже чем-то понравилось ее подтрунивание: она критична, а это значит — у нее есть амбиции. И вдруг неожиданно для себя сказал:
«А если я подкрашу виски, вы согласитесь со мной встречаться?»
«А зачем нам встречаться?»
Она вывела его из равновесия.
«Ну, мы могли бы, например, пойти в кондитерскую. Или в кино».
«Вы мало оригинальны. Я вас представлю отцу. Впрочем, он вас наверняка должен знать».
Барта предложил ему стул.
«Присядьте», — сказал он.
Томаш сел напротив Барты. Слева от него сидел профессор Зеленый. Хотя он уже пересек рубеж шестидесяти пяти лет, жизнь и энергия били в нем ключом. Он любил слушать себя; поигрывая своим бархатным баритоном, он будто хотел дать вам понять, что безукоризненно владеет даром речи, хотя было неприятно слышать, что у него не получается — и никогда не получалось — нормальное произношение «эр».
«Ну как, натанцевались?» — обратился к нему Зеленый.
«Да, — сказал Томаш и посмотрел на своего заведующего кафедрой. — В зале нестерпимая духота».
«В самом деле жарко», — сказал Барта.
«Это вы мне говорите?» — весело рассмеялся Зеленый, вытирая носовым платком потный лоб.
«Надо бы завести климатизер, климатизер», — сказал Барта.
«Или климактерий, — сказал Зеленый. — Верочка, вы знаете, что такое климактерий?»
Вера посмотрела на Зеленого:
«А вы знаете?»
«Но у нас теперь тоже вводят климатизеры», — включился в разговор Томаш и тут же, осознав всю глупость своего замечания, покраснел.
«Это вы мне говорите? — сказал Зеленый и строго взглянул на Томаша. — Ежели хотите знать, я кое-где на своем веку побывал. В Бостоне уже во время войны были климатизеры».
«Бостон, Бостон, все у вас Бостон на уме». — Барта вздохнул и стал крутить в руке ножку пустого бокала.
В тридцать восьмом году Зеленый уехал в Бостон на стажировку. Началась война, и он счел за благо остаться в Новом Свете, как он предпочитал выражаться, и даже после возвращения не избавился от восхищения перед техническим прогрессом, который по мере его продвижения к старости постепенно редуцировался и под конец свелся к двум вещам: скоростным лифтам и устройствам для кондиционирования воздуха. Скоростным лифтам — потому, что его кафедра находилась на шестом этаже, а патерностер[12], имевшийся в здании, редко когда функционировал. Кабинет Зеленого выходил на юг, уже с ранней весны его атаковали лучи солнца, и, хотя он боролся с ними при помощи вентиляторов и бело-зеленых парусиновых штор, ему казалось, что он постоянно живет в тропиках, и потому носил — исключая несколько месяцев зимы — светлые и белые костюмы, чувствуя себя в них последним колониальным чиновником в окружении дикарей. Его колонией была кафедра, функционировавшая как аккуратно заведенный механизм, а дикарями — все, с кем он вступал в контакт. Томаш прекрасно понимал свое положение на кафедре, и каждая встреча с Зеленым оскорбляла его, вызывала в нем протест, но открытое выступление он каждый раз откладывал до более благоприятного момента, а уж сейчас, когда ему нужно было показать свою мужскую неустрашимость, он не мог рисковать, чтобы не оказаться в положении еще более униженном.
К счастью, заиграла музыка, и Томаш с Верой вернулись в бальный зал.
«До чего противные», — сказала Вера.
«Кто?»
«Отец с Зеленым».
«Вы так думаете?»
«Да и вы так думаете, только боитесь сказать».
Ее слова задели его за живое.
«Это я-то боюсь?»
«Если вы хотите снова со мной встретиться, вы должны забыть, что я дочь Барты».
12