— Откровенно говоря, и я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, — сказал Пятрас.
— Уж ты, дружище, должен бы понять. В Европе все кипит, кипит и шипит. Очень странно шипит… Когда такое шипение, горшок может лопнуть, и даже очень скоро. По правде говоря, горшок уже давно лопнул, только в Каунасе еще не все услышали… А когда горшок лопается, надо быть осторожнее — может и ошпарить. Кипяток все же.
— Любопытно: с каких это пор ты стал так интересоваться политикой?
— Я не шучу, друг… — уже серьезно сказал Швитрис. — Скоро мы дождемся или Гитлера, или большевиков. Сейчас у нас тихо. Затишье перед бурей. А ты знаешь, что батраки уже обговорили, как разделить твое поместье? Наверное, нет. А у меня есть уши. И глаза. Знаешь — двух таких, которые зарились на мое поместье, я уже засадил. А вообще тебе самому пора знать свой приход…
— Пустяки! — махнул рукой Пятрас. Ему показалось, что Швитрис слишком поддается панике.
— Хорошо, оставим эту тему. Я хотел с тобой, Пятрас, поговорить по другому делу, — Швитрис фамильярно положил руку Карейве на плечо. — Мы ведь старые друзья-приятели, единомышленники. Ты же знаешь, я немножко подработал на этой Испании, — сказал он тихо, прикрывая ладонью рот. — Слышал, конечно? Не так много, как думают, но все-таки есть кое-что. Бумажки остаются бумажками. Будем говорить откровенно: купил я немножко металла. Злато, так сказать, правит миром… верно? Но где это злато держать? Вложить в промышленность, которую не сегодня, так завтра разрушат чьи-нибудь бомбы? Словом, мне нужна твоя помощь. Я из деревни, мало кого знаю. Мне нужна дорожка. Ты хорошо знаком с министром финансов. Попросил бы у него разрешения! Перевести, как это говорится, за границу. Не согласится, а? — прервал сам себя Швитрис. — Почему не согласится? Процент-другой и ему, может, перепадет. Обо всем можно договориться. А если нет — у тебя ведь представительство. В конце концов, существуют и другие пути…
— Знаешь… — поморщился Пятрас. — Мне бы не очень хотелось…
— Патриотизм? — рассмеялся Швитрис, и его верхняя губа со светлыми усиками презрительно дернулась. — Знаем мы этот патриотизм… Те, кто похитрее, уже полгода назад все устроили, а другие и того раньше. Был капитал и сплыл — за границу. И сразу на душе спокойнее.
— Да, конечно, — ответил Пятрас. — Но ты преувеличиваешь мои возможности. А почему бы тебе самому не поговорить с министром?
— Мне? Поговорить-то я могу, но дело здесь тонкое, а я с ним лично не знаком. Если ты поговоришь, потом уж и я рискну к нему зайти… Но, конечно, никому об этом ни-ни! Я приду, когда все будет устроено.
«Ведь крысы первыми бегут с тонущего корабля. У него хороший нюх», — подумал Пятрас. И вообще, разговор в кабинете «Версаля», напряженное, нервное состояние людей, которые могли кое-что знать, — как это он действительно до сих пор не замечал? Но Пятрас не был склонен к паникерству, он остался холоден, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он спокойно ел под торопливый, задыхающийся шепот Швитриса и видел, как его жирные пальцы нервно комкают салфетку, ломают в пепельнице обгоревшие спички.
— Я не могу ждать, — шептал Швитрис. — Мы — деловые люди. Совершенно понятно, что за услуги я дам некоторый процент…
— Но ведь у тебя есть свои связи, — сказал Пятрас. — Министры, банкиры…
— Это только кажется. У меня много врагов, Пятрялис. Кое-кто точит зубы, что я вырвал у них изо рта испанские заказы. Есть и другие счеты… Эх, друг мой, мы живем среди волков. Помнишь по гимназии: «Homo homini…»[4] И еще скажу: Гитлер хорошо понимает человеческую психологию. Если уж волки — так до конца.
Швитрис все больше нервничал. Его галстук развязался, пепел сигареты падал на костюм. Платком сомнительной чистоты он вытирал щеки и лоб, в глазах появилось умоляющее выражение. «Он меня считает очень влиятельным, — подумал Пятрас. — Он думает, что я все могу».
— Ну что, поможешь, брат? — снова спросил Швитрис. — Будь другом, что тебе стоит… Знаешь ведь, неудобно бывает просить за себя, однако что поделаешь, беда вынуждает. Будь человеком.
Швитрис заказал черный кофе с коньяком, и приятели еще с час посидели за столиком. Карейва наконец согласился быть посредником у министра финансов. Он подумал и о своих делах.
— В таком случае я еще дня на два останусь в Каунасе! — обрадовался Швитрис. — Не можешь представить, как я тебе благодарен! Только в несчастье узнаешь друга. «Homo homini…» — уже пьяненький бормотал Швитрис.
Вернувшись в контору, Пятрас почувствовал себя еще хуже. Разговор с Швитрисом открыл перед ним то, что он, находясь в самой гуще событий, каждый день встречаясь со множеством людей, мог только предчувствовать. Швитрис — старый волк, у него хороший нюх. В этом сомневаться не приходилось. Уже теперь он заботится о черном дне. С одной стороны, конечно, очень непатриотично поддаваться панике, когда опасность еще где-то, как казалось Карейве, далеко. Но, с другой стороны, это реальность, а чувства реальности Карейве, несмотря на все, недоставало. Может быть, он слишком верит в устойчивость положения? Не стоит ли самому подумать о завтрашнем дне?