Первым желанием, возникшим у Каролиса, когда в комнату вошел этот человек, было показать ему на дверь. Но Каролис сдержался и, не протягивая вошедшему руки, пригласил его садиться.
Простое любопытство победило отвращение, и Каролис начал фразой, которую раньше не применял:
— Чем могу служить?
Фраза напомнила стиль, который еще недавно господствовал во всех учреждениях Литвы, и, наверное, придала бодрости посетителю. Он сказал:
— Вы, господин Карейва, меня, наверное, знаете. Нужно ли мне официально представиться?
— Нет, нет, что вы! Конечно, я немного вас знаю.
— Я — педагог, директор гимназии, хотя прежняя моя специальность — медицина, кажется, как и у вас… Но я очень полюбил свою новую профессию — воспитание деток, юношества и надеюсь, что со всеми своими знаниями и педагогическим опытом буду полезен новой власти нашего народа.
Каролис остолбенел. Неужели это тот человек, который еще так недавно высочайшими авторитетами считал Сметону, Муссолини и Гитлера?! Неужели здесь, перед его письменным столом, сидит человек, оплевывавший все, что хоть чуточку прогрессивно, требовавший жесточайших репрессий ко всем, кто думал иначе, чем он?
— Но ваши убеждения?.. — сказал Каролис.
— Вы говорите об убеждениях? Но ведь мы живем в динамическую эпоху, господин Карейва. Вы говорите о моих убеждениях, — повторил он, тыча себя пальцем в грудь. — Не стану скрывать, я был несколько иных убеждений, чем требует дух начинающейся теперь эпохи. Но ведь все эволюционирует, все меняется, или, как говорили древние философы, панта реи[21]. Ведь так, господин Карейва? Простите, но я все никак не могу привыкнуть называть товарищами вышестоящих лиц. — Он улыбнулся, решив, что удалось начать откровенный, дружеский разговор с Каролисом. — Естественно, что мои убеждения тоже эволюционируют и будут эволюционировать… Так или иначе, уже теперь могу вам сказать, что я совершенно лоялен к новому строю. Я бы хотел…
— Чего бы вы хотели? — спросил Каролис.
— Я бы хотел служить новому строю. Короче говоря, меня совершенно удовлетворила бы возможность остаться на старой службе, которую я люблю, которой, скажу не преувеличивая, отдал все свои силы…
— Вряд ли придется вам служить новому строю, — не смог сдержаться Каролис.
— Но почему, господин… товарищ Карейва? Я же решился…
— Знаете, что я вам скажу, — сказал Карейва, снова чувствуя отвращение к этому человеку. — Не я буду решать вопрос о вашей службе, но если вы думаете, что я поддержу вашу кандидатуру, то ошибаетесь. Вы же непримиримый враг всего того, за что мы боремся и к чему стремимся.
— Враг? — пожал плечами директор гимназии. — Какой же я враг? — улыбнулся он деланной улыбкой, чувствуя, что беседа по душам кончилась. — Враги, товарищ Карейва, удрали за границу вместе со Сметоной. Кто не хотел здесь оставаться, тот и удрал, а вы меня видите у себя в кабинете… Неужели вы думаете, что, например, считая себя врагом нового строя, я остался бы в Каунасе для бесед с вами? Правду говорю, господин Карейва: ваша власть сделает ошибку, если оттолкнет руку, которую вам протягиваем мы, старые специалисты.
— У вас грязные руки! — не выдержал Каролис. — Грязные, говорю я вам! — закричал он, уже не владея собой. — Полистайте газеты, почитайте, что вы там писали, — он весь дрожал от волнения. — Неужели вы думаете, что мы обо всем забудем?
— Ошибки, господин Карейва, ошибки. Я признаю. И если мне предоставят случай, то я верно буду служить новой власти… как пес… Поймите же: у меня семья, жена, двое детей, теща… Не так легко…
— Ничем не могу вам помочь, — холодно сказал Каролис. — Наша беседа окончена.
— Но, господин… товарищ Карейва, — бормотал под нос бледный директор гимназии, и Каролис видел, как дрожит его рука на столе, — простите, извините… недоразумение… Я никогда в глубине души не был фашистом… Может, я сделал ошибку… Но поверьте… Ваш отец…
— Разговор кончен, я вам уже говорил, кажется, — еще раз сказал Каролис и увидел, как его посетитель встал, умоляюще взглянул на него и, повернувшись, втянув голову в плечи, тяжелой походкой вышел из кабинета.
«А я напрасно, совсем напрасно погорячился! — упрекнул себя Каролис и, выбежав из-за стола, нервно заходил по кабинету. — Нет, нехорошо я поступил! Нехорошо!»
Но как надо было поступать, ему самому не было ясно. И это было хуже всего. «У меня нет опыта, вот в чем моя беда, — думал Каролис. — Теоретически, казалось бы, все ясно, а когда сталкиваешься с людьми, с жизнью… Эх, и не везет же мне! И нарком вряд ли остался бы доволен, если бы узнал, как я говорил с этим… Что-то не так, а что — и понять трудно. А может, я еще слишком мягко с ним?..»