— Ясно, — сказал Пятрас, — теперь мне совершенно ясно.
В это время в дверь снова постучали. Вошел вчерашний спутник Пятраса. Подняв кверху руку и вскрикнув: «Хайль Гитлер!», он вручил Пятрасу запечатанный пакет, снова повторил ту же церемонию и вышел из комнаты.
Пятрас вскрыл конверт. Это была короткая записка, написанная по-немецки, с подписью Крамера, приглашающая Пятраса сегодня же между двумя и тремя зайти к нему на набережную Данге, № 14.
— Может быть, от Крамера? Этого парня я где-то встречал, — сказал министр.
— Да, от Крамера. Он приглашает меня зайти, — ответил Пятрас.
— Какой человек, какой человек! — снова заговорила министерша. — Он вам, господин Пятрас, и о Марте и об этом гадком Стасисе все расскажет. Ему все известно. А я, Медардас, Стасису все равно уши надеру. Будьте спокойны, господин Пятрас. Пойдем, Медардас! Тебе обязательно надо перед обедом погулять. Хотя, знаете ли, господин Пятрас, кормят они ужасно плохо, — уже шепотом сказала она. — Wassersuppe[23], две картофелины, а мяса и хлеба почти не дают… И все страшно дорого. Но что поделаешь… Может, недолго…
Пятрас облегченно вздохнул, когда министр с женой вышли. Болтовня министерши его утомляла, но, с другой стороны, и несколько успокаивала. Даже очень хорошо, что он сразу узнал, с кем будет иметь дело, кто такой этот Крамер.
Голова все еще трещала. Пятрас Карейва вышел на улицу. И у гостиницы «Виктория», и на центральной Лиепайской улице было очень тихо, как будто Клайпеда, после того как ее покинули литовцы, совсем вымерла. Он шел по улице, смотрел на витрины, и ему казалось, что из этого когда-то богатого города вдруг исчезли хорошие товары и покупатели. Хотелось пить, но он вспомнил, что у него нет немецких денег. Когда часы показали ровно два, Пятрас миновал дом, где находилась редакция «Memeler Dampfboot»[24], и направился к речке Данге. Был теплый ясный день. Пятраса охватывало беспокойство, хотя он и старался владеть собой. Что будет дальше? Что он будет здесь делать, среди этих людей, таких чужих для него? Министр с женой ни словом не обмолвились о Клайпеде, которую, как ни крути, сам Гитлер, а не кто-нибудь другой, оторвал от Литвы, и вот теперь они здесь, у врагов, и какая судьба ждет Клайпеду и Литву, их самих, отколовшихся от своей нации, от своей земли?
По улице прошел отряд гитлерюгенда. Десяти-пятнадцатилетние мальчишки в полувоенной форме, с военной песней шагали мимо, печатая коваными сапогами шаг. Впереди шли барабанщики, они бойко били палочками. И грохот барабанов, и лающая песня вызывали неприятное чувство, как будто эти дети кого-то провожали на виселицу. По улицам шли редкие прохожие, они совсем не обращали внимания на этот отряд — наверное, привыкли.
В приемной у телефона Пятрас Карейва увидел белокурого завитого парня в форме войск СС. Пятрас предъявил ему записку Крамера, и эсэсовец пропустил его в просторный, светлый кабинет, окна которого выходили на речку. В окна светило солнце, большие белые квадраты лежали на ковре, а в простенке, в тени, сидел за столом еще не старый, довольно красивый, седеющий человек с твердыми стальными глазами, с глубоким шрамом под правым глазом. Он был в военной форме. Когда Пятрас Карейва вошел в кабинет, Крамер поднял голову, равнодушно, как показалось Пятрасу, посмотрел на него и указал на стул перед буковым письменным столом, на котором лежала кипа красных папок и стояла тяжелая мраморная чернильница с латунной пантерой.
— Герр Петер Карейва? — спросил он, вонзая в вошедшего холодный стальной взгляд.
— Я получил записку, наверное, с вашей подписью? — отвечая на правильном немецком языке, Пятрас протянул ему пакет.
Крамер взял пакет, повертел в руках и положил перед собой на стол.
— Вы хорошо говорите по-немецки, — одобрительно сказал он. Потом, помолчав, спросил: — Убежали от большевиков?
— Да. И хотел бы знать…
— Служили в армии? Летчик?
— Да. Но из армии я ушел…
— Знаю, — прервал его Крамер, и трудно было понять, допрашивает он Пятраса или пытается говорить с ним дружески. — У вас в Каунасе было представительство автомашин?
— Да.
— И вы оставили все — имущество, положение, жену? — в голосе Крамера звучало сочувствие, а может, насмешка — трудно было понять.
— Я хочу сказать, что…
— Я очень вам сочувствую, герр Карейва. Вашему положению не позавидуешь.
Оба помолчали. Казалось, Крамер о чем-то думает. Он протянул Пятрасу коробку сигарет. Они закурили. Пятрас чуть не поморщился — табак был очень плохой, наверное пополам с пропитанной какими-то химическими веществами бумагой.