Слова министра, сказанные очень миролюбиво, всех как будто успокоили, но племянник министра вдруг расхохотался, и всем, кроме Марты, это показалось не особенно вежливым.
— Островок! — смеялся Вирпша. — Островок! Литва — между Востоком и Западом… Простите, дядя, некоторую дерзость, но меня ваша наивность удивляет. Нам нужно идти с тем, кто шагает вперед смело и решительно, если мы не хотим утонуть в море большевизма. Расизм? Ну конечно, я знаю, что́ делают в Германии с евреями! Я знаю, что современные немцы не очень уважают маленькие нации. Нужно смело смотреть правде в глаза. Я допускаю, что нашей нации, может быть, даже придется раствориться в массе немцев, влить, так сказать, здоровую арийскую кровь в жилы нации с древней культурой. Может быть, это звучит парадоксом, но это, по-моему, совершенно реальная возможность, и нечего ее пугаться.
— Но ты забыл о крестоносцах, — как будто напуганный словами родственника, сказал министр. — Детки, ведь со времен «Аушры»…
— Ну, дядя, это разные эпохи. Наконец, возможно, было бы и лучше, если бы в прошлом наши праотцы не сопротивлялись крестоносцам, а вместе с ними громили славян. Они не сохранили бы свой язык, быть может, сегодня не назывались бы литовцами, но зато у них были бы высокая культура и все достижения техники. Кроме всего прочего, я обещал для «Вайраса»[12] статью на эту тему…
— А вы знаете, господин министр, в словах господина Вирпши есть логика, — сказал Юргайтис, — есть логика… Что с того, что мы говорим, если верить лингвистам, на древнейшем европейском языке, что с того, что мы пролили массу крови в древности? Сегодня по своей культуре мы все еще не можем догнать Европу…
— Я откровенно выскажу свое мнение, — сказал Пятрас, до сих пор терпеливо слушавший других. — Я родился литовцем и хочу им остаться. Это мое желание и мое право. Другое дело, если мне больше нравятся немцы со своей культурой, чем русские со своим большевизмом. Я хочу… Я хочу, чтобы у меня были своя контора и свое хозяйство. Я хочу…
— Я вас вполне понимаю, — вмешался Юргайтис. — Вы выразили и мое мнение. Возможно, буду жесток, но скажу, что немцы, оккупировав нас, если только мы будем вести себя достойно, то есть я хочу сказать — лояльно, оставят нам то, что у нас есть, а это главное.
— Ну да, — пробормотал Пятрас, все-таки чувствуя, что его мысль, доведенная до конца, приобрела слишком уж циничный оттенок.
— Вот видите, — сказал Стасис Вирпша. — Какая же разница? Мы понимаем друг друга, только к тем же выводам приходим разными путями.
Марта увидела на лице мужа неприятное выражение и, поняв, что разговор может приобрести нежелательный для всех характер, встала, взяла под руку жену министра и сказала смеясь:
— Прошу вас, дорогие гости… Все уже, наверное, проголодались… Терпеть не могу политики…
Те, кто уже успел побывать в Скардупяйском поместье, оценили вкус Марты, выбравшей для званого обеда большой зал, а не тесную столовую. Марта сумела хорошо расставить мебель, устроить уютные уголки. Стол она поставила не посередине комнаты, а сбоку, под окнами. Свет, через окна и двери льющийся с террасы, пестрыми пятнами ложился на ковер, отражался в хрустале и вазах.
Гости сели за стол. Министра Марта посадила рядом с собой, а по другую руку, как будто случайно, очутился его племянник. Напротив Марты сидел полковник Далба-Далбайтис, любитель выпить. При виде бутылок и графинов его глаза весело загорелись и на мрачном лбу разгладились морщины. Он потер руки и сказал как будто про себя:
— Ну и хозяйка! Здесь мы как у бога за печкой.
И он поднял тост за здоровье хозяйки дома. После почина, сделанного полковником, тосты пошли один за другим. Пили за здоровье министра, в честь Пятраса, за здоровье дам, за будущее Литвы, а Стасис Вирпша даже поднял тост за новую Европу. Марта старалась угождать своим соседям — министру и его племяннику, а Пятрас хозяйским глазом следил, чтобы на столе не иссякали напитки. За столом прислуживала горничная, которую несколько дней назад привезли из Каунаса.
Пятрас сегодня выпил больше, чем следовало, хотя и понимал, что это не подобает хозяину. Желание забыться было сильнее его. Теперь он сидел, откинувшись на стуле, курил и в папиросном дыму видел раскрасневшееся лицо Марты, ее белые зубы, глаза, блестевшие всякий раз, когда она смотрела на Стасиса Вирпшу. Вирпша сидел, наклонившись к ней, почти прижав губы к ее уху и, наверное, рассказывал что-то очень смешное, потому что Марта беспрерывно смеялась, закинув голову. Внезапно Марта показалась Пятрасу очень вульгарной, как кабацкая девка, и он подумал, что Вирпша не стесняясь рассказывает ей сальные анекдоты. Он окинул взглядом гостей и заметил, что все громко говорят, смеются и никто как будто не замечает недвусмысленного смеха Марты. «Самка, — зло подумал он. — Какие мизерные у нее требования!»