Теперь на его мольберте стояло новое полотно — «Каунас после дождя». Закуривая гаснущую трубку, Юргис пятился от мольберта, прищурив глаз, смотрел на полотно и, снова приближаясь, клал новый мазок — зеленый, как влажная листва каштанов, розовый, как отражение солнца на мокрых листьях, черный и блестящий, как асфальт. На полотне были маленькие домики, уютно поблескивали окна, к небу поднимались белые весенние свечи каштанов, все было пронизано светом. Он хотел влить в полотно всю свою любовь к родному городу, красота которого уже давно радовала его то покосившимся забором городского кладбища, то пламенеющим подсолнухом над калиткой, то благородной стеной древнего здания, то зеленью дубравы и золотом падающих листьев.
В этом одиночестве, в отшельничестве художника он хотел прожить всю жизнь. Он хотел вечно оставаться среди радостных красок и линий, среди игры солнечных лучей в листве, среди людей, которые сами просятся на полотно. Но, возвращаясь домой из веселого и беззаботного Парижа через Германию, он понял: в мире что-то не так. Он видел платформы, нагруженные пушками и пулеметами, под Бранденбургскими воротами гусиным шагом шли молодые парни с пугающе тупыми лицами. Он слышал вокруг разговоры о войне, о войне и снова о войне. Война кричала с газетных заголовков, протянувшихся через всю страницу, о ней вопили радиокомментаторы, о ней говорили люди на улице, в кафе, в училище. Сперва Юргису Карейве все это казалось нереальным и маловероятным. Можно ли представить разрушенный Лувр, превращенную в пепел Сорбонну, сгоревший десятиэтажный дом на Александерплац? Можно ли подумать, что тупые морды танков вынырнут на Елисейских полях, а бомбы разрушат арки и фонтаны, по ночам расцветающие всеми цветами радуги, разрушат позеленевшие от времени статуи, в которых воплотилась вечная мечта человека о красоте и любви?
И всюду, куда бы ни шел, где бы ни остановился, где бы ни был, тебя преследовала мысль, слова, шепот, крик все о том же. Эта навязчивая идея во сне и наяву преследовала миллионы людей. Многие годы. И не было дня, чтобы людей не давил непреодолимый страх, неясность будущего.
Началось… Два года назад сапоги гитлеровцев застучали по Рингу Вены. Вслед за тем они растоптали и загадили Чехию — золотистые камни Градчан, скалистые холмы, старые замки и зеленые сады. Гитлеровские танки катились по литовским деревням Клайпедского края, а корабли с пушками, нацеленными на Клайпеду, стояли у берегов, охраняя Гитлера — он прибыл взглянуть на улицы, с которых, сжав кулаки, со слезами на глазах, ушли литовцы. Юргис Карейва вспомнил, как, услышав по радио о передаче Клайпеды Гитлеру, отец бессильно опустился на стул и, глубоко втянув голову в плечи, глухо сказал:
— Мор надвигается… Hannibal ante portas[13].
Литва не спала всю ночь. В тысячах домов и изб люди сидели у радиоприемников, прижимали к ушам наушники детекторных аппаратов и ждали — остановятся или покатятся дальше? Пока что Гитлер удовлетворился этим куском — он вырвал у Литвы легкие… Становилось все очевиднее — не сегодня-завтра он захочет проглотить всю Литву. Не таясь он бряцал оружием, угрожая захватить весь мир, и каждому, кто не был слеп и не любил поддаваться иллюзиям, было ясно, что Гитлер выполняет все, о чем кричит в своих речах и пишет в газетах. Ранней осенью немецкие самолеты разбомбили Варшаву. Юргис Карейва смотрел на экран в «Форуме» и вздрагивал: на спокойные, мирные местечки Польши со свистом падали авиабомбы, по мостам через Вислу грохотали танки с крестами и тиграми, горели леса, и у незнакомой реки лежали разбитые телеги, мертвые лошади, люди. А диктатор Германии, беснуясь, вопил о все новых победах Германии, о непобедимости жестокой силы, хвастливо показывая на затянувший небо дым гигантских пожаров, на разрушенные фабрики и разбомбленные вокзалы, на уничтоженные и угоняемые в плен армии. Фильм, несомненно, был смонтирован специально для поднятия духа немцев и устрашения соседних государств, и вот в самом центре Каунаса тысячи людей смотрели на эти ужасы и дрожали при мысли, что́ ожидает эти зеленые сады, спокойные тенистые улицы со сверкающими витринами, асфальтом, опрятными домиками.
Через южную часть территории Литвы нагло летали немецкие самолеты. На полях Дзукии изредка садились подбитые польскими зенитчиками бомбовозы. Ночью над Сувалькией с ревом и свистом проносились немецкие самолеты. В Каунасе появились польские беженцы, передавали, что в кафе была певица Бандровска-Турска. Говорили об интернированных польских офицерах, требовавших от литовских властей, чтобы им дали денщиков для чистки сапог. Литовцы возмущались притязаниями беженцев из того государства, которое так недавно нагло прислало ультиматум. Но теперь гнев литовского народа уже спадал. Многие жалели беженцев и сочувствовали несчастьям польской нации. После нападения Германии на Польшу началась война с Англией и Францией, и Юргис Карейва думал: «Неужели правда, что в Сорбонне немцы устроят склад кованых сапог, а в Пантеоне уложат раненых?» Но ведь была линия Мажино, была Франция, все еще считавшая себя великим государством. Юргис Карейва любил Париж, любил Францию, и ему больно было думать, что на улицах этого прекрасного города останавливаются немецкие танки. А может, случится чудо? Может быть, французский народ покажет, как он любит свою прекрасную страну? Где теперь его приятели художники? Этот хромой провансалец Жак Тиссо, который рисовал стену Коммунаров и рассказывал о своем отце, погибшем у форта Дуомон? Где маленькая Жанна с пепельными кудрями, с зелеными глазами на детском лице? Юргис Карейва вспомнил свою комнатку на rue des Écoles, вечерние сумерки, он вспомнил прохладные руки Жанны на своей шее и ее слова, быстрые, беспорядочные, когда он укладывал свои чемоданы, собираясь в Литву: