Служанка заголосила. Может быть, ей было жалко хозяев, а может, ее оскорбили суровые слова монаха.
— Боже мой, как будто я что возьму! Столько лет у господ работала — хоть бы пылинку… — всхлипывала она. — Господи, господи!
Когда отец Иеронимас вышел на улицу, в домах уже зажгли электричество и на мостовую падали яркие полосы света. Дома на горе Витаутаса были новые и уютные. Здесь жили имущие люди, и отцу Иеронимасу не раз приходилось бывать у них. Многих он хорошо знал, особенно женщин, охотно жертвовавших и на монастырь и на детские ясли, финансовыми делами которых он ведал. О, как хорошо постиг он этих людей: суетная тяга к роскоши, супружеские измены, погоня за мирской славой, склонность ублажать свое греховное тело яствами, напитками и пышными одеждами… Но отец Иеронимас снисходил к слабости человеческой. И в этих домах его любили, ибо он был не суровый Савонарола, мечущий громы и молнии, а мягкий пастырь, взирающий на человеческую слабость с печальной улыбкой, как на malum necessarium[17].
Отец Иеронимас шел мимо домов, укрывшихся за листвой деревьев, и думал, что теперь, в новое время, эти обеспеченные люди разбегутся, рассеются, как пыль на ветру, а дома займут семьи, которые на своем веку не видали паркета и не знают, на что человеку мягкий ковер. Он думал о том, что больше не будет здесь желанным гостем, утешителем в горе и духовным наставником, каким был до сих пор. «Царство сатаны… Царство сатаны…» Это были слова отца Целестинаса. Они глубоко запали в душу отцу Иеронимасу. Созвав в свою келью самых верных монахов, отец Целестинас сегодня утром долго говорил им о грядущем царстве сатаны, которое все они должны встретить с богом в сердце и с твердой решимостью бороться за царство господне, как первые христиане. Монахам уже мерещились разгромленные костелы, зарезанные слуги божьи, оскверненные святыни… И сердце замирало от ужаса, и поднималась молитва к всевышнему, и просили они просветить ум и укрепить силы.
Профессор Миколас Карейва открыл глаза. На столике у кровати мягко горел свет. Эляны все еще не было.
Сегодня почти весь день он чувствовал себя лучше. Он даже заснул и теперь рассматривал свою пожелтевшую, как воск, руку, и ему казалось, что это не его рука. Он пробовал согнуть и расправить пальцы, рука шевелилась — значит, все еще принадлежала ему. И это казалось странным профессору.
Наверное, уже очень поздно, а Эляны все еще нет! Неужели она забыла о нем, об отце? Как это на нее не похоже… Ведь у него только она, она одна во всем мире!
А может быть, она сидит там, в темноте? Ведь очень часто Элянуте входила в комнату и, если он спал или притворялся спящим, садилась где-то в уголке, ждала, когда он проснется, пока позовет свою дочь.
Профессор повернул к двери измученное долгой болезнью лицо. И ему показалось, что в комнате кто-то стоит.
— Это я, отец Иеронимас, — тихо сказал монах. — Мне сказали, что вы давно и тяжело больны. Я пришел укрепить ваш дух…
Миколас Карейва смотрел на незнакомца. Не может быть, чтобы это ему приснилось. Нет, нет, монах стоял посередине комнаты, приложив правую руку к сердцу, повернувшись к больному, вонзив в него острый взгляд. И довольно долго Карейве было неясно — в бреду или наяву он видит монаха? Кто его впустил? Что ему нужно?
— Я не совсем понимаю, — сказал профессор слабым голосом, в котором сквозила легкая издевка, — я не совсем понимаю: от чьего имени вы действуете? И кто вас сюда впустил?
— Я действую от имени матери-церкви, — ответил монах и шагнул к кровати профессора. — Прислал меня настоятель нашего монастыря, отец Целестинас. А впустила… впустила старая женщина, думаю — ваша служанка.
— Я не знаю и не приглашал вас, молодой человек, — сказал профессор.
Монах помолчал, как будто думал, что ответить.
— Все мы дети господни, — наконец сказал он. — Я пришел дать вам утешение. За минутой горя и страданий начинается вечная жизнь.
— Я не верю в нее, — неожиданно прервал профессор.
Снова тишина. Профессору вдруг подумалось, что он невежлив с гостем, не предложил ему даже присесть. С трудом поднимая руку, он показал на стул. Гость уселся около кровати, и профессор увидел, что монах в летах и весьма могучего сложения. «Не надо было его называть молодым человеком», — подумал он.
— Охотно поменялся бы с вами здоровьем, — улыбнулся профессор.
— Бог все дает и все отнимает, — очень серьезно сказал монах и закрыл глаза. — Люди кичатся силой и красотой тела своего, но много важнее спасение души.