— Народный Сейм — это только начало, — сказал Эдвардас. — Социализм, товарищи, надо построить, вот что. А создать социализм — это не рюмку выпить, я так думаю, — и он почему-то посмотрел на Андрюса Варнялиса.
— Вы мне что-то хотели сказать? — покраснел Андрюс.
Сидевшие за столом засмеялись.
— Нет, нет, я только так, — серьезно ответил Эдвардас. Он немного помолчал и продолжал: — Многим из нас теперь кажется, что все очень легко. «Что же, выберут Народный Сейм, — думают они, — он издаст постановления, землю у помещиков отнимут, передадут безземельным и малоземельным крестьянам, национализируют фабрики, банки, и все пойдет как по маслу…»
— Да, товарищ Эдвардас, — сказал Стримас. — Вот вернулся я домой, собрал людей и сразу все увидел… Ох, всякий бывает народ! Не так легко с ним…
— А я вот что скажу, — сказал Андрюс Варнялис и снова покраснел. — Классовая борьба еще осталась, но фашисты уже удрали, вот теперь и легче стало.
Все снова посмотрели на Андрюса и улыбнулись.
— Правильно, товарищ Андрюс, — серьезно сказал врач Виткус. — Не будем поддаваться пессимизму! Только как жаль, что теперь утро, а не вечер, а то бы посидели и еще поговорили. Ну что же, есть предложение выпить еще по рюмочке — и finis[20].
Когда они кончили завтрак, пришли звать хозяина к больному. Жена его предлагала поселиться у них, но Эдвардас с Андрюсом отказались: разве можно садиться на шею к добрым людям? Простившись с женой врача и пообещав Стримасу при первом же случае приехать в Скардупяй, Эдвардас и Андрюс отправились в местечко осмотреться и подыскать ночлег.
— Хорошо. Посмотрите, как там что, поговорите с людьми, а вечером снова посоветуемся, — сказал хозяин и отправился к больному.
20
Эдвардас с Андрюсом поселились в гостинице какого-то Йовайши. Гостиница находилась в большом деревянном доме, около рынка. В единственное окно узкой и очень длинной комнаты были видны и вся площадь и часть главной улицы, костел на пригорке и дорога, ведущая к нему. Солнце уже стояло над деревьями костельного двора. Теперь местечко не казалось таким серым, как утром. Белые каменные домики утопали в зелени садиков. Окна домиков были затянуты вязаными занавесками и прямо-таки сверкали чистотой, особенно на этой пыльной площади, где в беспорядке лежали вороха соломы и сена. Был базарный день. На площади уже стояло немало телег. Ржали лошади, пахло свежим сеном, из трубок крестьян в прозрачное, тихое небо поднимались голубоватые струйки дыма. По улицам местечка грохотали все новые телеги; в них сидели женщины в платочках, придерживая корзины с товаром — курами, яйцами, маслом, сыром. На краю площади у гостиницы, окруженный детворой, стоял старик с рыжей, словно приклеенной, бородой и вертел шарманку, на которой сидела серая взлохмаченная морская свинка.
— Смотрите, товарищ Эдвардас, какое интересное животное! — кричал Андрюс, высунув голову в окно. — Я давно хотел такое купить…
«Ребенок остается ребенком», — подумал Эдвардас и тоже подошел к окну. Он хотел было посмеяться над своим новым товарищем, но сдержал себя — таким наивным и доверчивым показался ему Андрюс.
Комната, в которой обосновались друзья, не отличалась особым уютом. Обои висели клочьями, тощие железные кровати при каждом прикосновении скрипели и визжали; конечно, были тут и клопы. Однако товарищи чувствовали себя здесь самостоятельными, а это было главное.
Эдвардас с Андрюсом долго ходили по базару. «Хорошо так разгуливать, когда никто тебя не знает и не обращает на тебя ни малейшего внимания», — думал Эдвардас.
Пробираясь сквозь толпу, товарищи остановились около группы крестьян, тесным кольцом окруживших гимназиста, вслух читавшего газету. По-видимому, газета была очень интересная — крестьяне с любопытством прислушивались к словам гимназиста. В газете писали, что земля помещиков будет роздана безземельным и малоземельном крестьянам, и это, как можно было судить по лицам слушателей, многим очень нравилось.
— Это тебе не Сметона, — сказал в нос худой крестьянин в деревянных башмаках, когда гимназист кончил читать. — Тот все старался, чтобы помещикам, богатеям получше было. Вот Комарас наш свое поместье вернул. А нас в бараний рог согнули…