Неисповедимы пути полового отбора. Эшли выбрал себе в жены Беату почти так же, как его сыну Роджеру предстояло впоследствии выбрать себе профессию — методом исключения. Он был любимцем матерей и младших сестер; отцы и братья находили его неинтересным. Он вел девицам учет по системе очков. Труде Грубер и Лизель Грау он очень нравился, но они не могли удержаться от насмешек по его адресу. Все знали, что Хайди, двойняшка Лизель Грау, чуть-чуть в него влюблена, по Хайди вечно твердила, что терпеть не может стряпню, шитье и «прочие дурацкие домашние дела». Гретхен Хофер (он был знаком с четырьмя Гретхен) не могла себе представить, как это можно по доброй воле переехать из Хобокена на Запад, где водятся только краснокожие да гремучие змеи. На третьем курсе Эшли показалось, будто он нашел ту, кого искал, в лице Марианны Шмидт. По воскресеньям они сидели на набережной и смотрели, как у входа в нью-йоркскую гавань снуют взад-вперед корабли. Марианне было семнадцать лет, она была красива, задумчива и немногословна. Она, как никто, умела заставить Эшли говорить. Ее интересовало, какие науки он изучает в своем колледже. В конце концов она призналась, что сама мечтает поехать в колледж Маунт-Холиок в штате Массачусетс изучать химию. Она хочет стать женщиной-врачом и лечить детей. Она читала, что в Германии и во Франции женщина может стать врачом — настоящим врачом, как мужчина. Эшли долго ее слушал, прежде чем решился ответить. Марианна сначала даже не поняла, о чем он говорит. Она не верила своим ушам. Оказалось, по его мнению, все время иметь дело с больными очень вредно.
— А кто же тогда будет лечить их?
— Н-ну… Есть достаточно врачей, которым за это платят. Разумеется, кто-то должен это делать, но только не вы, Марианна.
Кончиком своего зонта Марианна чертила на земле круги. Потом она встала.
— Пойдемте домой, Джон… Джон, иногда мне кажется, что вы просто невежда… или вам чего-то не хватает. У вас нет никакого воображения! Никакого!
Это исключило Марианну Шмидт.
У Лотхен Бауэр был звучный красивый голос, и она славилась умением стряпать. Однажды он пригласил ее на каток Turnverein’s[34]. Они катались с таким изяществом, что все прочие сошли со льда и стали ими любоваться. После катанья, помогая ей снять коньки, он случайно поднял глаза и увидел, что она плачет.
— Что с вами, Лотхен?
— Ничего.
— Скажите мне, что случилось?
— Жизнь ужасна! Сегодня утром я ужасно поссорилась с папой и мамой, а вечером поссорюсь с ними опять. Джон, вы говорили, что я прекрасно пою.
— Да, я ни в одном доме не слышал певицы лучше.
— Так вот. Я хочу стать оперной певицей, и я стану оперной певицей, и ничто на свете мне не помешает!
— Но, Лотхен!
— Что?
— По-моему, если вы станете оперной певицей, у вас не получится настоящей семейной жизни. Ведь вас по вечерам почти никогда не будет дома. А кроме того, днем перед спектаклями, наверно, нужно ходить на репетиции.
Лотхен еще немного поплакала, но уже от смеха. Это исключило Лотхен Бауэр.
Его пригласили на ежегодный концерт учениц миссис Кессель, лучшей преподавательницы фортепьяно в Хобокене. Большинство хобокенских девушек обладали природной музыкальностью, прилежанием и апломбом. Перед публикой ученица сменяла ученицу. Вечер завершался выступлением лучших, в том числе трех мисс Келлерман. Эшли знал этих барышень в лицо, но знаком с ними не был. Их мать Клотильда, geborene фон Дилен, свысока смотрела на других городских матрон и держала своих дочерей в большой строгости. Беата играла последней. Эшли не слишком разбирался в музыке и потому не мог понять, что ее исполнение было самым блестящим, но в то же время самым немузыкальным за весь вечер. В нем отражалась не ее красота, а ее холодное равнодушие к инструменту и вежливое пренебрежение к слушателям. В середине пьесы ей вдруг изменила память. Публику точно электрическим током поразило. Это был позорный, незабываемый провал. Но Эшли гораздо больше поразило то, что произошло потом. Беата не начала сначала и не попыталась, пропустив несколько тактов, пойти дальше. Застыв с поднятыми руками, она устремила невозмутимый взор в пространство. Потом встала и без всякого смущения поклонилась слушателям. Она покинула сцену с видом мировой знаменитости, превзошедшей все ожидания. Ей великодушно похлопали, что не могло, однако, заглушить возмущенных замечаний приятелей Эшли.