– Мы с тобой такие, какими нас родили, – так ложатся игральные кости, выброшенные из стаканчика. Нам ничего не известно ни о детстве мамы, ни о девичестве. Мне кажется, что отец спас ее от какой-то беды. И, может быть, то, что ты называешь обожанием, на самом деле является ее бесконечной благодарностью отцу.
– Mammi![39]
– Si, caro. Che vuoi?[40]
– Mammi, canta![41]
– Si, tesoro[42].
Лили тихо запела, и скоро малыш опять заснул, а Роджер продолжил:
– В известном смысле отец ведь был как животное. Тебе это понятно?
– Да, конечно.
– Животные не знают, что умрут. Ты не видела его каждый день в суде, а сколько раз навещала в тюрьме?
– Три раза.
– У него это не было какой-то бравадой для мамы, и для нас, а всего лишь спокойным и простым восприятием смерти, – вернее, жизни и смерти.
– Я пытаюсь петь об этом.
– Посмотри! Утки улетают на юг.
– Их сотни… Нет, тысячи!
– Я вспомнил, как однажды – давным-давно, в Новогоднюю ночь 1899 года, – в таверне «Иллинойс» доктор Джиллис произнес что-то вроде речи. Он заявил тогда, что эволюция природы продолжается, и, может быть, через миллион лет появится новый вид человека. Все, что мы наблюдаем сейчас, лишь один из этапов развития человечества, который необходимо преодолеть: преодолеть жажду наживы, страх и жестокость. Люди перерастут это, по его словам.
– Это правда, как ты думаешь?
Его взгляд был устремлен вдаль, поверх раскинувшихся полей. Земля лежала перед ним в первозданной красоте. Что-то пробормотав, он протянул руку и прикрыл ладонью ножку Джианни, всю в пыли.
– Я не расслышала, Роджер.
– О, одному надо прожить тысячи лет, чтобы увидеть какие-то изменения, а другой чувствует их нутром, верит в них.
Проснувшийся малыш запросился на ручки к своему дядьке. Роджер подбросил его вверх, до крыши из виноградных листьев, покачал, зажав бедрами, потом покачал, усадив верхом себе на ногу. Джианни повизгивал от страха и удовольствия. Женщины с ним в такие игры не играли, поэтому на материнские колени он вернулся присмиревшим. Ему пока было непонятно – до следующего раза, – любит он своего дядю Роши или нет.
Роджер по-прежнему смотрел куда-то вдаль.
– Я где-то читал, что пятьдесят лет назад в Бенгалии сто тысяч крестьян выживали за счет прядения хлопка. Очень скоро британское правительство запретило им этим заниматься: Манчестер начал получать готовые нитки – из Америки, так что индейцам пришлось опуститься на четвереньки, и ползая по земле, выкапывать корешки и клубеньки, чтобы не умереть с голоду. Впереди их ждал голод, болезни и смерть. Но тут в Штатах разразилась Гражданская война, Манчестер остался без хлопка, жуткие времена наступили и для города – голод, болезни и смерть. Война закончилась, и транспортные пути открылись, однако в результате технического прогресса вместо двадцати рабочих теперь трудился один. Пришлось на сей раз неграм опуститься на четвереньки, чтобы откапывать корешки и клубеньки. И опять впереди ждали голод, болезни и смерть. Мир стал меньше. Слишком много людей сейчас живет на земном шаре. И никто не может ничего с этим поделать.
– Mammi, canta!
Лили скорбно взглянула на брата.
– Что же делать, Роджер? Значит, я не смогу завести столько детей, сколько захочу?
Он вернулся на свою скамью, посмотрел на нее, и в его глазах не было даже намека на улыбку.
– Я сделаю так, что род Эшли никогда не угаснет.
Лили спустила сына с рук, опустилась перед Роджером на землю и обняла его колени.
– Придумай какой-нибудь выход! Найди ответы на все вопросы, умоляю тебя! Ради папы, ради Джианни…
С ним произошло что-то неслыханное. Из глаз Роджера – Роджера Эшли! – брызнули слезы. Он вскочил, быстро вышел из беседки и зашагал по дорожке взад-вперед.
– Mammi, canta!
Лили запела, да так, что чувства, вложенные в это пение потом многие годы вдохновляли ее на концертах в Милане, в Рио, в Барселоне… в Манчестере!
Роджер улыбнулся ей и сказал:
– Я собираюсь в Коултаун на Рождество.