Однажды вечером, когда дамы сидели на веранде и обсуждали события ночи Святого Иосифа, Юстейсия, которой к тому времени исполнилось восемь лет, подошла к матери и шепотом спросила:
– Maman, est-ce que nous… Est-ce que nous?[53]
– Quoi? Quoi «nous»?[54]
– Est-ce que nous sommes descendues… de Lui?[55]
– Tais-toi, petite sotte. Nous sommes parentes de l’Impératrice. C’est assez, je crois[56].
– Mais, maman, résponds[57].
Мать обратила к дочери смуглое, обильно напудренное лицо, несколько мгновений пристально смотрела на Юстейсию, словно хотела сказать: «Конечно. Так и есть!» – но вслух произнесла:
– Tais-toi, petite idiote! Et mouche-toi![58]
Юстейсия Симс-Лансинг, а также ее дети, унаследовали от кого-то бешеный темперамент, страсть к свободе и за исключением Энн, уродившейся в отца, пикантную смуглость лица.
Александр Симс владел магазином, который располагался на набережной в Бас-Тере и торговал всякой всячиной. Все его дочери были красавицы, и только одна – умница. Как только это стало возможным, Юстейсия покинула общество на веранде и начала помогать отцу в магазине, а к тому времени, когда ей исполнилось семнадцать, взяла управление магазином в свои руки. Дела она вела с толком, но вот собственная красота превратилась для нее в тяжкое бремя и постоянный источник раздражения. Молодые островитяне и моряки всех национальностей буквально осаждали ее: каждая покупка затягивалась из-за притворных колебаний, ей шептали комплименты, признавались в любви, приглашали на свидания. Она одевалась строго и не давала воли остроумию; пренебрежения не испытывала и не выражала, просто держалась отстраненно, и вскоре заслужила прозвище Канкенез[59] – так назывались жесткие высокие воротники на мундирах французских офицеров, которые носили в XVIII веке. Они были такими тугими, что не позволяли нагнуть голову. Ее коммерческие способности сначала удивили, а потом обрадовали отца, поскольку позволяли ему отдаться своим амбициям: он получил должность в таможне, мог теперь щеголять целыми днями в форме и служить своему суверену.
Дважды в день выражение лица Стейси теряло суровость: сначала на ранней обедне, когда ее никто не видел, а потом поздно вечером, когда она отпирала дверь, за которой скрывалось белоснежное чудо ее приданого.
Юстейсия знала свое предназначение, знала, для чего пришла в этот мир: для любви, для того, чтобы стать женой и матерью. Поскольку достойных примеров брака, к которым могла бы стремиться, не видела, она придумала такой брак, выстроила воздушный замок. Птичка, вылупившаяся из яйца в темной комнате, сможет свить гнездо, если даже не видела его ни разу в жизни. Девушка собирала свое представление о браке по кусочкам из наставлений священников во время венчаний, из немногих любовных романов, циркулировавших по острову, из жизни супружеских пар, которые видела вокруг, полной усталости, апатии, унижений и в лучшем случае покорности с алтарных росписей. Некоторым дана способность постоянно и интенсивно источать «идеализм», как Bombyx mori выделяют шелковую нить. Юстейсия Симс собиралась отдавать и получать все богатства земли с помощью любви и ради любви, а также вырасти над собой; родить десятерых детей – кавалеров Баярдов и Жозефин; стать достойной своей красоты; дожить до ста лет, согнувшись под тяжестью любовного венца. Она будет простой и скромной: оставив своих детей и внуков за дверями церкви, встанет на колени в боковом приделе, как сейчас, и помолится, чтобы жизнь ее, прожитая в любви, была угодна Богу.
Время шло. Ей исполнилось девятнадцать, а она все никак не могла встретить мужчину, молодого или в возрасте, который соответствовал бы образу того, кто сможет разделить с ней жизнь. Юстейсия, здоровая душой и телом, не была чересчур привередливой, но знала всех молодых людей в округе (которые приходились ей кузенами в той или иной степени родства), знала, о чем они думают, что в них плохого и что хорошего. Ей представлялось очевидным, что ее муж не будет местным жителем. В ней оживал интерес, когда она слышала иностранную речь. Юстейсия сомневалась, что где-то есть более красивые места, чем ее родина, но с легкостью могла поверить, что бывают страны, где нет тщеславия, злобы, лености и неуважения к женщине. Она с любопытством поглядывала на немецких, итальянских, русских и скандинавских морских офицеров с кораблей, приходивших в порт, но оставалась холодна к их знакам внимания. Зачем ей муж-моряк, который бо́льшую часть времени будет находиться вдали от дома?