«Дорогая мамочка, болел. Теперь здоров. Скоро напишу. Получил хорошую работу. Китайская еда вкусная и дешевая. Люблю тебя и девочек. Джорди (Леонид).
P. S. Все, что ты рассказывала нам про океан, правда! Он грандиозный. Je t’embrasse mille fois»[70].
Вечером в «Сент-Китс» заглянула мисс Дубкова, которая тоже получила открытку:
«Высокочтимая леди, я был болен. Уже выздоровел. Здесь познакомился с семьей ваших соотечественников. Постоянно говорим с ними на русском языке. Это рабочие из России. Благодарю вас за проявленную ко мне доброту. С глубочайшим уважением, Леонид».
Обратного адреса не было.
К Пасхе Юстейсия получила четки, вырезанные из моржового бивня, а Фелисите – ярко раскрашенную афишу:
«Труппа Флореллы Томпсон и Каллодена Барнса представляет спектакль «Девушка-шериф из городка Лососевый Водопад» с Леонидом Телье в роли Джека Беверли».
Мисс Дубкова и Энн получили в подарок жадеитовые пуговицы.
Наконец Юстейсии пришло письмо. У него все в порядке. Все прекрасно. Ему устроили просмотры перед театральными антрепренерами с чтением на английском, французском и русском языках и, в конце концов, взяли в труппу. Пьесы кошмарные: Названия что-то вроде «Король опиумной банды» или «Мадж, которая с Клондайка». Он был хорош в роли. Написал пьесу «Малолетний преступник из Гиени», антрепренер ее уже поставил. Пьеса жуткая, но лучшие сцены украдены из «Отверженных» Гюго. Он пришлет свой адрес, когда устроится основательно. Попросил мать держать окно в его спальне приоткрытым хотя бы на дюйм, потому что может вернуться домой в любую ночь и преподнести им сюрприз. Его любовь к ним огромна, как Тихий океан. Внизу стояла подпись: «Джорди (Леонид Телье)».
«P.S. Пожалуйста, передайте мои приветы мистеру Эшли и всем Эшли».
Письмо больше обеспокоило Юстейсию, чем обрадовало, но она не подала виду. «Мы такие, какими нас делает Провидение».
В конце ноября 1904 года Фелисите на улице остановил Джоэл Миллер, соратник и правая рука из благородного племени «могикан», и едва слышно проговорил:
– Фели, у меня для тебя письмо. Веди себя так, будто мы случайно встретились и болтаем о разных пустяках.
– Что за письмо?
– От Джорджа. Он приказал передать его тебе так, чтобы миссис Лансинг не узнала.
– Спасибо, Джоэл. Спасибо!
– Никому не говори о письме.
– Не скажу.
Она сунула письмо в муфту, и не ускоряя шага, пошла дальше, хотя сердце замирало от волнения и не терпелось узнать, что в письме. Одно ей было почему-то ясно: ее ждут серьезные испытания.
Джордж – Фелисите (Сан-Франциско, ноябрь 1904 г. – февраль 1905 г.):
«Chere Зозо, теперь я буду писать тебе часто. Письма стану отправлять через Джоэла. Я послал ему немного денег, чтобы арендовал почтовый ящик на почте. Своим Джоэл скажет, что это для переписки с коллегами-филателистами. Не говори maman, что я пишу тебе. Если кому-нибудь расскажешь о том, чем я намерен с тобой поделиться, больше не получишь от меня ни слова. Я вычеркну тебя из своей памяти.
У меня были трудные времена, но сейчас все позади. Мне нужно с кем-нибудь говорить, и нужно, чтобы кто-нибудь говорил со мной, и этот кто-нибудь – ты. Я буду рассказывать тебе практически все: хорошее, дурное, ужасное, – а у maman и так полно забот, о чем нам хорошо известно. Как только получишь это письмо, сядь и опиши мне все: как себя чувствует maman? О чем размышляет? Что вы делаете по вечерам. Бывает ли вам весело? Об отце можешь не писать: все знаю из газет. Он что-то говорил о своей страховке. Ее выплатили? Как поживет мистер Эшли? Ответь мне сразу же, потому что труппа, в которой я работаю, скоро собирается на гастроли в Сакраменто или в Портленд, штат Орегон. Je t’embrasse fort[71].
Леонид Телье,
«Гиббс-отель», Сан-Франциско.
P.S. Я тут всем говорю, что у меня мать русская, а отец – француз».
Через несколько дней, не успев ответить, Фелисите получила еще одно письмо.
«Вот что со мной случилось. Я уехал из Коултауна под днищем товарного вагона. Где-то возле Сент-Луиса поезд при остановке резко дернуло. Должно быть, я задремал, поэтому упал на полотно и сильно разбил голову. Меня арестовали, но я этого не понял, потому что был без сознания, а в себя пришел уже в приюте для умалишенных. Но там было не так уж плохо: лужайки, повсюду цветы. Я не сказал им, кто я такой, потому что лишился памяти. А один раз к нам, душевнобольным, приходила леди и пела для нас, и среди ее песен была та, что часто пела Лили: «Дом, любимый дом», и неожиданно я вспомнил все. Нас посещал священник. Я попросил его помочь мне выбраться оттуда. Мне нужно было раздобыть свою одежду: там в карманах лежали деньги. Со мной беседовала комиссия из докторов. Я доказал им, что не сумасшедший, просто слаб умом. Объяснил, что я русский, сирота из Чикаго. Через несколько недель меня выпустили, даже деньги вернули. Был уже сентябрь. В Сент-Луисе я посетил все театры, завел знакомства с актерами, даже попытался получить какую-нибудь роль, но мне сказали, что я не их типаж. Чтобы не тратить деньги, пошел работать официантом в салуне, с трех дня до трех утра (без жалованья, только за чаевые, а это всего несколько центов). Как мне хочется написать maman, что я не пью, не курю, не ругаюсь грязными словами. Ты можешь не беспокоиться за меня из-за этого.