Последние слова твоего отца – а главное, его последний взгляд – чужому человеку могли показаться неважными, но мне было ясно, какие перемены произошли в нем.
Три года назад ты уехал из Коултана в ночь на воскресенье накануне несчастья, а в воскресенье вечером, как я тебе уже писала, к нам пришли мистер и миссис Эшли. Может, ты забыл, что Эпвортская молодежная лига методистской церкви устроила пикник в Мемориальном парке по другую сторону живой изгороди. Дети Эшли пригласили вас с девочками в гости. Как раз перед выстрелом, который убил твоего отца, дети в парке запели у костра. Мы все подняли головы и прислушались на мгновение.
Твой отец сказал: «Джек, поблагодари своих детей за то, что пригласили наших на пикник. Вы, Эшли, всегда были нашими лучшими друзьями».
Миссис Эшли бросила на меня быстрый взгляд, а мистер Эшли очень удивился: у твоего отца не было привычки говорить кому-то что-то приятное, – однако сказал: «Да, ладно, Брек, не стоит благодарности: таких детей, как ваши, приглашать одно удовольствие».
Пока мистер Эшли целился – ты ведь помнишь, с какой основательностью он это делал, – твой отец посмотрел на меня с другого конца лужайки. У него в глазах стояли слезы – слезы гордости за вас.
Прости его, Джордж: пойми и прости.
Ты скоро будешь играть Шейлока. Вспомни про своего отца, когда Порция обратится к тебе со словами:
Твой отец умер в момент, когда начало проявляться его естество, его истинное «я», заложенное в каждом из нас с рождения. Это естество я чувствовала в вашем отце всю долгую жизнь, которую мы прожили вместе, за это любила его и буду любить вечно.
Как люблю сейчас и всегда буду любить тебя».
Джордж – Фелисите (Сиэтл, 10 мая)
«Не жди от меня писем какое-то время. Возможно, завтра я сяду на корабль до Аляски. Но ты мне пиши. Я договорился, чтобы твои письма мне пересылали. Помнишь фейерверки на Четвертое июля? Вот так и здесь все вспыхнуло, взорвалось и разлетелось на куски. Меня выгнали. Меня арестовали. Мне приказали убраться из Сиэтла. Жалко лишь Флореллу Томпсон. Она переживает из-за этого, полагаю. Я устроил драку прямо на сцене, на глазах у публики, как и должно быть по ходу пьесы, но мистер Каллоден Барнс сейчас в больнице, хотя пострадал не слишком серьезно. Я понял, что, когда дерусь на сцене, голова не кружится, поэтому победа осталась за мной. На наши спектакли часто приходил мэр с супругой. Я им нравился. Завтра он выпустит меня из тюрьмы, и если сразу не уеду на Аляску, то через два дня сяду на пароход до Сан-Франциско. Так должно было случиться. Ни о чем не жалею, кроме того, что Флорелла чувствует себя несчастной. Нет, кое о чем все-таки жалею: то, что я с ним сделал, ничего не изменило».
Фелисите – Джорджу (18 мая)
«Умоляю тебя, Джорди, ради всего, что тебе дорого, ради maman, ради всего, что Господь послал «Сент-Китсу», ради Шекспира и Пушкина: пиши мне раз в неделю без перерывов. Прикрой глаза рукой и представь, как я несчастна, когда не получаю регулярно весточки от тебя. Джорди, брат мой, я попрошу у maman сто долларов и отправлюсь в Калифорнию, объеду все места, в которых ты побывал, буду искать тебя повсюду. Не вынуждай меня к этому до тех пор, пока это действительно не потребуется. Мне придется сказать maman, что я страшно беспокоюсь о тебе. Она будет настаивать, чтобы поехать вместе со мной. Одно письмо в неделю избавит нас от такого отчаяния. Ты и Господь Бог – вот и все, что у нас есть».
Джордж – матери (Сан-Франциско, 4, 11,18, 25 июня, а потом – июль и август)
«Все прекрасно… Я работаю… Снял комнату, которая выходит окнами на Тюленьи скалы. Тюлени ревут всю ночь… Купил новый костюм… Два раза ходил в китайский театр. Хожу туда со знакомым китайцем, который мне все объясняет. Узнал много нового… Сейчас занялся кое-чем интересным, подробности расскажу скоро… Да, сплю хорошо…».
Джордж – Фелисите (Сан-Франциско, 10 сентября)
«Теперь расскажу, чем занимаюсь. Я опять превратился в официанта в салуне. На набережной, где я работаю, открыто примерно сорок салунов. Наше заведение – пятиразрядное. В других салунах есть шоу с девочками, с поющими официантами, с ирландскими или еврейскими комиками. К нам заходят только бывалые матросы и старые шахтеры, которые засыпают за столами и не дают чаевых. А еще здесь есть старый комик по имени Лу. Он грек и очень добрый, наподобие праведника. Жаль, что очень нездоров: в чем только душа держится. Я платил за его выпивку. Потом мы придумали номер на двоих. В ломбарде мне попался на глаза шелковый цилиндр, к нему я подобрал старое, битое молью пальто с меховым воротником. Лу приходит под видом богатого клиента, а я его обслуживаю. Мы с ним устраиваем жуткий гвалт. Сначала посетители (и управляющий тоже!) поверили, что все происходит по-настоящему, – вот так мы и стали популярны. Он лопотал по-гречески, я отвечал на русском. Уже скоро к часу ночи к нам стало набиваться до пятидесяти человек, а потом и того больше: теперь даже по стенам стоят. Иногда я изображаю печального официанта и рассказываю ему о своих проблемах, иногда – рассеянного официанта, а порой и хама откровенного. Репетируем с ним по утрам на складе, и это нам очень нравится. Мы потрясающие! Мы изумительные! Управляющий другим салуном, побольше нашего, предложил нам десять долларов за ночь с четырьмя сценками. Вывесили афишу: «Лео и Лу! Величайшие клоуны нашего города!» На нас приходят посмотреть люди из общества. Сценки получаются смешные, потому что мы тщательно репетируем даже мельчайший жест и каждую паузу, а еще потому, что никто не понимает ни слова. Лу – великий актер! Наконец я понял, кем хочу стать: комиком».