– Ходите, Биллингс. Выкладывайте, что у вас там. Как обстоят дела с крысиным списком?
– Едва продвигаются.
– Вы знаете, что такое «крысиный список», Толланд?
– Нет.
– Это список разыскиваемых преступников с объявленной ценой за их голову. Кого вы сейчас разыскиваете, Биллингс?
– Вице-президента банка из Канзас-Сити. Сбежал, прихватив сотню тысяч долларов и шестнадцатилетнюю девчонку.
– Может, сейчас ошивается где-нибудь здесь, поблизости.
– Наверняка.
– В этом году никому не пришло в голову бежать в Мексику.
– А сколько денег дают?
– Три или четыре тысячи.
– Какие приметы?
– Примерно сорок четыре года. Круглое розовощекое лицо. Два золотых зуба.
– Ходите, Биллингс. Судью поймать удалось?
– Его нашли мертвым в Санта-Марте. Похоже, самоубийство. Устал бегать. А еще людям, наверное, надоело его кормить. С двухсот фунтов сбавил до девяноста. Тут сообщили еще об одном – четыре тысячи долларов. Этот из Индианы. Выстрелил своему лучшему другу в затылок. Жуткий тип. Не хотелось бы встретить его на узкой дорожке. Только представь: без оружия сбежал из-под охраны в двенадцать человек.
– Старый или молодой?
– Есть взрослые дети.
– А приметы?
– Не помню. Знаешь, как проще всего поймать крысеныша? – Биллингс понизил голос и прищурился. – Они постоянно меняют имена, поэтому, когда вдруг покажется, что ты наткнулся на одного из них, просто подойди к нему со спины и гаркни во все горло его настоящее имя: «Хопкинс!» – или: «Эшли!». Прямо вот так.
В Кальяо Эшли получил работу в китайской фирме, занимавшейся импортными поставками. Его наниматели редко встречали честных людей – помимо представителей своей расы, конечно, – и он сумел продвинуться до положения чуть ниже партнера, однако обязанности требовали постоянных визитов в крупнейшие компании в Лиме, и Джону пришлось уволиться. Вслед за этим он перебрался в убогое жилище на берегу моря за чертой города.
Он уже преодолел тысячи миль, побывал в местах, еще не описанных географами, и теперь остался не у дел. До сих пор изо дня в день, пребывая в состоянии активной деятельности, он не осознавал, насколько тяжел груз его новых знаний. Дожидаясь попутного каботажа, Джон серьезно заболел. Отчаяние словно ощупывало каждый орган его тела, пытаясь найти самый легкий путь, чтобы проникнуть внутрь и убить его. От смерти его спасли монахини, молодые и старые, которые сменяли друг друга у его постели. Его выздоровление было встречено радостным смехом: «Дон Диего, канадец!»
Возможно, отсюда началось его восхождение.
– Это Чили, – сказал капитан, указав на низкий берег.
У Эшли замерло сердце: наконец-то! Он добрался до Чили, все еще жив. Эта страна примет его в свои материнские объятия, но пока он не был готов отправиться в Арику или Антофагасту, поэтому попросил высадить его на берег в Сан-Грегорио. Здесь он узнал, что ожидается приход норвежского торгового судна, но когда – в течение нескольких дней или месяцев, – неясно.
Деньги кончались. Бо́льшую часть из ста пятидесяти долларов, накопленных в Кальяо, у него украли, но основная часть денег, которую он на протяжении года зашивал в пояс, осталась цела: это была основа для заключительного броска костей – на переезд в Антофагасту, чтобы представиться тем, кто вершил дела в горнорудной добыче. Оказавшись в Сан-Грегорио, он сразу же занялся поисками работы. Возможностей не было никаких, поэтому пришлось снять угол в таверне у Паблито – ничего дешевле найти не удалось, – да и то это был набитый соломой тюфяк под навесом в конюшне, который Джон собственноручно вычистил. Будучи обладателем сильной воли, он не позволял себе поддаваться чувству голода или испытывать отвращение к паразитам, для которых стал прибежищем.
Целыми днями, а то и далеко за полночь, он просиживал в таверне у Паблито, и результат не заставил себя долго ждать. Уже через неделю Джон играл в карты с мэром, начальником полиции и самыми крупными коммерсантами. Поначалу он им понемногу проигрывал, но раз в три дня все отыгрывал и даже с небольшим прибытком. Лицо у него почернело от загара, волосы отросли и превратились в беспорядочную копну. Несмотря на его жуткий акцент и нищенские условия проживания, Джона все равно величали не иначе как «дон Диего» или «дон Хаиме» – последнее ему нравилось больше. Слухи о нем облетели весь городок и округу, он обзавелся друзьями и без всяких на то усилий опять взялся за написание писем для всех желающих. Стоимость этой услуги была умеренной: несколько мелких монет, – и люди, которые годами никому не писали, вдруг вспомнили о своих престарелых родителях или разлетевшихся по миру детях. Многие письма касались наследственных дел: их, как правило, диктовали те, кто на своем горьком опыте научился избегать всякого рода законников. Коммерсантам хотелось, чтобы их письма были написаны на благородном castellano[21]. Тут были любовные послания и письма с угрозами, которые доставлялись под покровом ночи городским горбуном, исключительным умницей; были даже молитвы, которые вешали над кроваткой ребенка в качестве оберега. Он выслушивал долгие истории, которые ему рассказывали лихорадочным шепотом, советовал, утешал, усовещивал. Его руки постоянно покрывали поцелуями: «Don Jaimito el bueno!»[22].