От партнеров по картам Джон понемногу собирал сведения о добыче меди в Андах, о шотландцах и немцах, работавших на шахтах, о климате на высоте десять тысяч футов над уровнем моря. Ближе к одиннадцати отцы семейств отправлялись по домам, а Эшли оставался в компании Марии Икаса, с кружкой теплого пива.
Старая вдова практиковала аборты, занималась ворожбой, предсказывала будущее, толковала сны, частенько выполняла роль свахи, а еще изгоняла дьявола. Мария унаследовала чилийскую и индейскую кровь, однако голубоватый оттенок кожи давал ей повод утверждать, что она «персиянка». Действительно голубыми были только веки, которые тяжелыми складками опускались на ее глаза. Она хоть и говорила, что ей перевалило за восемьдесят: это лишь добавляло авторитета, – наверняка ей было не больше семидесяти. Обычно она садилась у стены и молча о чем-то размышляла. Время от времени к ней подходили клиенты, и она либо тихо с ними беседовала либо куда-то уходила. Клиенты Эшли рассаживались вокруг него на стульях. И он, и она проводили приемные часы шепотом. У обоих имелись собаки: Фидель – у Марии, Калгари – у Эшли, – которые ни на шаг не отходили от своих хозяев и были добрыми друзьями за неимением других предпочтений. По земле скакали блохи, в воздухе висели москиты, жара стояла неимоверная и начинала ослабевать лишь к двум ночи.
Случалось, Мария Икаса отправляла кого-то из своих клиентов к его столу, если требовалось написать письмо, иногда он посылал кого-то к ней, когда нужно было решить какую-то проблему. Бывало и так, что в их услугах не нуждались, и тогда они играли в карты вдвоем: между ними лежала кучка мелких камешков. Случалось, они не произносили и пары фраз в течение часа. Иногда старушку сотрясали приступы кашля, и тогда длинный алый шарф, который она прижимала к губам, покрывался темно-коричневыми полосами крови. Если она успевала почувствовать приближающийся приступ, то вместе с Фиделем выходила наружу и вскоре тишину ночи разрывал ее мучительный кашель.
– Где ты так застудилась, Мария Икаса?
– В горах. Высоко в Андах.
Их дружба росла в молчании, цементировалась нуждой, расцветала в условиях полной нищеты, царившей в Сан-Грегорио.
Две недели он был для нее «дон Хаиме», в третью неделю – «Хаимито», а в четвертую стал «mi hijo»[23]. Она частенько раскидывала карты, чтобы погадать на него, или мрачно разглядывала линии на его ладонях. Джон предупредил, что не верит во всю эту чепуху, а она, выругавшись, заявила, что ей нет до этого дела.
В одну из ночей третьей недели Мария ткнула своим голубым пальцем в карту, дождалась, когда он поднимет на нее глаза, а потом изобразила, будто накидывает веревку на шею.
Вопросительно глядя на нее, Джон тоже якобы набросил себе петлю на шею и, скинув конец веревки вверх, спросил:
– Когда?
– Не знаю, – сердито ответила она.
В одну из ночей, когда Мария разложила свои карты, он спросил:
– Сколько у меня детей?
– Не задавай таких вопросов. Если не веришь, выйди наружу и встань на голову в куче дерьма. У тебя четверо или пятеро.
– С ними все в порядке?
– А почему должно быть иначе?
В другой раз Джон начал было рассказывать ей свою историю, но она остановила его:
– То, что было, неинтересно.
– Тогда что интересно, Мария Икас?
– Господь, – ответила она, сначала указав на свой лоб, потом – на его.
Мария Икаса прекрасно пела, когда ей позволяло здоровье.
Старый Пабло редко разрешал городским проституткам появляться в его салуне с безупречной репутацией, пока не пробьет полночь, но иногда, когда отцы семейств расходились по домам, все же нехотя кивал, позволяя войти внутрь одной-двум избранным, как правило – Консуэло и Мари-Долорес. От них требовалось чинно сидеть с бокалом вина, но когда ситуация позволяла, Мари-Долорес – развеселая девица, начинала тихо умолять: