– Из Коултауна.
– …И сотню тысяч Коултаунов. Вглядись в него, а потом положи в изголовье. Тебе больше не будут сниться кошмары. Те, кто не изведал, что такое настоящий ужас и nada, никогда не будут счастливы.
Он взял распятие, потом ладонью прикрыл ее руки и тихо спросил:
– А ты узнала, что такое высшее счастье, Мария Икаса?
Она выпрямила спину, вздернула подбородок и, мельком глянув в сторону двери, едва ли не высокомерно улыбнулась:
– Конечно, и даже испытала его!
На секунду забрав у него распятие, вырезанное из боярышника, она указала на красные стеклянные бусинки, которые изображали капли крови, и воскликнула:
– Они красного цвета! Красные! Вглядись в красное. Мужчины, женщины и дети – все любят тебя за твои голубые глаза. Но есть более высокая любовь, чем эта. Голубой – это цвет веры, а красный – любви. Любой, посмотрев на тебя, понимает, что в тебе есть вера. Но и Фидель тоже такой! Однако одной веры недостаточно. Может, если повезет, ты заново родишься для любви.
Эшли тихо сказал, опустив глаза:
– Мария Икаса, дорогая Мария Икаса! Если мне суждено родиться заново, если я испытаю величайшее горе и высшее счастье, это никак не поможет моим детям. Я ведь родил их, когда пребывал в полном неведении.
Она резко стукнула ладонью по столу.
– Идиот! Кретин! Если Господь вознамерился одарить тебя своими величайшими дарами, то это только потому, что ты всегда был достоин их. – Мария Икаса в жизни своей не видела дубов, но процитировала ему испанскую поговорку: – «Дуб вырастает из желудя». – И продолжила: – Если бы Симон Боливар[24] в шестнадцать лет родил сына, а потом погиб на следующий день, то ребенок все равно остался бы сыном Освободителя.
Эшли больше не снились кошмары. Через несколько дней прибыло норвежское торговое судно. Хоть денег у Джона осталось совсем мало, он все равно отправил бутылку рома Марии Икаса, которая лежала в больнице. К бутылке была приложена карточка красного цвета. Закрутившись со сборами в дорогу, распятие он потерял.
В Антофагасте Эшли поселился в рабочем общежитии и не торопясь приступил к планированию своих действий. Каждый вечер, обычно часов в пять, он шел в кафе: то в «Республику», то в «Конституцию», – где, склонившись над какой-нибудь немецкоязычной газетой, которые печатались за тысячу миль отсюда, на юге Чили, в провинции, которую можно было бы назвать Новым Вюртембергом, засиживался порой далеко за полночь. Эти кафе располагались в местности, где было полно «ловцов крыс», так что, посещая их, он рисковал, но это было необходимо. Вокруг него люди часами говорили о нитратах и меди. Вскоре он узнал об еще одном отщепенце, который посещал эти два кафе. Старина Персиваль, навсегда отлученный от промыслов, когда-то занимался добычей и селитры, и серебра, и меди. То ли на любовном фронте, то ли от взрыва динамита он потерял глаз, а от вина и лелеемых старых обид в его голове все начинало путаться. Он подсаживался к столикам своих более удачливых друзей и ждал, когда получит приглашение выпить. Ему часто подносили, но больше отказывали, хотя и без особой грубости. Джону он представился сам:
– Родерик Персиваль, сэр, бывший управляющий директор металлургической компании «Эль-Росарио смелтер», а также изобретатель, сэр. Мною была изобретена система раздельной перегонки, но ее у меня украли братья Грэхем – Йен и Роберт, и мне наплевать, слышит ли кто-нибудь сейчас мои слова.
Это была увертюра к монологу длиной в общей сложности часов на пятьдесят. Эшли увел его в более скромное заведение, решив выслушать, хотя рассказ грешил неоднократными повторами. Наконец, несколько часов спустя ему даже стало казаться, что некоторые претензии его собеседника не такие уж необоснованные. И опять Джон был вознагражден за свое терпение.
– Мистер Толланд, сэр, никогда не устраивайтесь на работу в шахту на высоте десять тысяч футов над уровнем моря. Зачем сокращать себе жизнь, сэр? Там никто не откроет рта лишний раз, чтобы произнести слово: все берегут свои легкие. Наверху людьми овладевает меланхолия. Тут на днях один парень в Рокас-Вердес вышиб себе мозги из револьвера. Не вздумайте также устраиваться на шахты, которые расположены в стороне от железной дороги: не получится съездить куда-нибудь развеяться. Наверху есть шахты, от которых невозможно добраться до железнодорожной станции раза по четыре за лето из-за схода лавин. Люди начинают тихо ненавидеть друг друга. Не стоит устраиваться на шахту, в которой нет американских инвестиций. Это как гарантия качества. Другое дело на Эль-Тениенте. Вы можете подумать, что оказались в отеле на Саратога-спрингс. Горячий душ в любое время суток, когда пожелаете. Для семейных инженеров отдельные коттеджи! Выпивка, разумеется, запрещена, но народ изворотлив. В шахте на глубине тысячи пятисот футов у них есть столовая, куда доставляют сандвичи с ветчиной и лимонад. Сравните это с Рокас-Вердес, где вкалывают толпы шотландцев, швейцарцев и немцев. Будете счастливы, если получите плошку овсянки. Кроме того, большинство шахтеров там из боливийских индейцев, которые и в испанском-то ни бельмеса.
24
Боливар Симон (1783–1830) – руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Национальным конгрессом Венесуэлы провозглашен (1813) Освободителем.