Один раз, вернувшись к себе, он застал Джона прочищавшим дымоход в его камине.
– Э… добрый вечер, Толланд.
– Добрый вечер, доктор Маккензи. Эти брикеты только закупоривают дымоход.
– Да? Э… скажите, Толланд, для чего вы установили листы жести возле отхожего места?
– Видите ли, сэр, я подумал, что можно использовать солнечное тепло. Для этого надо попытаться направить поток лучей на отрог со льдом. Лед будет таять, вода поступать по желобу в поселок, и женщины смогут использовать ее для стирки. Ночью вода, конечно, замерзнет, но ведь утром снова взойдет солнце.
– Да? Хм. По-моему, в каком-то старом инженерном журнале я видел статью про использование солнечного тепла. Надо поискать. Приходите ко мне сегодня после ужина, да захватите с собой чашку: побалуем себя чаем.
Это было первое из многих их совместных с доктором чаепитий в его коттедже. Такие визиты считались административным нарушением, и он отдавал себе в этом отчет. Инженеры уважали своего начальника так же сильно, как ненавидели друг друга. Гостеприимство, проявленное доктором в отношении Эшли, было беспрецедентным. Они безумно завидовали.
Как-то вечером, прожив в горах уже полгода, Эшли узнал, что в чилийском поселке умер ребенок. Накануне там отмечали именины кого-то из шахтеров. Женщины и дети, сгрудившись, сидели в углу комнаты, а мужчины в это время пили чичу. Запрет на алкоголь вносил некоторый интерес в жизнь шахтеров. Во время пения, танцев и шумной возни кто-то опрокинул тыквенный сосуд с горячей чичей на сына Мартина Рамиреса, которому исполнилась всего неделя. Напрасно доктор Домелен хлопотал над ребенком несколько часов. Эшли, хорошо знавший эту семью, отправился выразить соболезнования. Рамиресы делили дом с другой семьей, и сейчас в комнате находились пять-шесть женщин в черных шалях и несколько детей. Из мужчин был только сам Мартин: сидел в углу, скорее в гневе, чем в горе: дети умирали каждый день, и это считалось женскими хлопотами! А мужчина должен был работать. Мертвый ребенок лежал на полу, завернутый в материнскую одежду.
– Buenos![25]
В ответ послышалось приветственное бормотание. Эшли постоял у двери, привыкая к полумраку, тем временем женщины и дети молча вышли и в комнате остались лишь Рамиресы и старуха. Джону нужно было встряхнуть хозяина, и он еще раз сказал:
– Buenos, Мартин.
– Buenos, дон Хаиме.
– Сядь сюда, Анна.
Супруга Мартина, совсем еще девчонка, давным-давно лишившаяся глаза, робко присела на кровать рядом с Джоном.
– Как звали мальчика?
– Сеньор… У сына не было имени: священник еще не приходил сюда.
Священник, который жил на более крупной шахте севернее, приходил к ним в поселок раз в две недели.
– Да, но ведь как-то вы его называли…
– Э… – Анна нерешительно посмотрела на мужа и вдруг начала мелко дрожать. – Сеньор, он ведь не христианин.
Эшли вспомнил, что южноамериканские индейцы не слушают собеседника, пока их не возьмут за руку, и прикоснувшись к ее запястью, спокойно, словно удивляясь и укоряя одновременно, заговорил:
– Но, Анна, девочка моя, ты же не веришь в эти глупости!
Она быстро взглянула на него.
– На твоем Мартинито нет греха!
– Да, сеньор.
– Ты ведь не хочешь сказать, что Господь Вседержитель может наказать безгрешное дитя!
Девушка не ответила, и Эшли продолжил:
– Разве ты не знаешь, что святой папа в Риме поднялся на свой золотой трон и объявил всему миру, что это абсолютно неправильная мысль, что Господь сокрушается о тех, кто ей поверит?
Анна тупо смотрела на него, и Джон улыбнулся ей, как ребенку: