Роджер вздрогнул. Он уже наблюдал у пациентов этот мимолетный возврат сознания, сопровождавшийся либо выражением запредельного ужаса на лице, либо выражением неимоверного спокойствия и блаженства. Богардус пересек палату и наклонился к нему, понизив голос:
– Трент, запомни: существует предел даже для количества песчинок на дне реки Ганг. Мы превратимся в Будд, когда последний человек, привязанный к земле, и последние люди, привязанные к своим звездам, станут свободными.
Возбуждение Питера передалось двум пациентам. Судья Бартлет начал умоляюще вращать глазами из стороны в сторону. Роджер понимал, что означает это возбужденное подергивание пальцев поверх одеяла; понимал смысл утробных звуков, исходивших из глубины горла, поэтому подошел к больному и, вытерев ему рот полотенцем, громко произнес:
– Я сейчас не могу написать письмо, судья. У меня нет с собой карандаша. Напишу завтра. А сейчас закрывайте глаза. Да-да, поспите. Лучше отдохните немного.
Свое предложение он подкрепил пожатием руки и тут же услышал, как забормотал другой пациент:
– Hab kein Gelt… Mutti… Hilf… Lu… u… uft![33]
– Alles gut, Herr Metzger! – крикнул Роджер. – Schlaf bissl Ja![34]
Питер Богардус заговорил снова:
– Вы, христиане, не может ждать так долго. Да-да, серьезно. Вам нужно получить вечное блаженство в следующий вторник. Вы не можете ждать миллиарды и миллиарды лет. В этом и заключалась основная ошибка Христа – в нетерпении. Все время объявляете конец света то на следующей неделе, то в следующем месяце, и христианство унаследовало это нетерпение. Отсюда убийства, муки, сжигание на кострах, раздоры. Крести их либо жги! Поверь мне или отправляйся в ад. Нетерпение – это реальный ад. – Он вытер выступивший на лбу пот. – Видишь, как я разволновался? Видишь, сколько стараний я прилагаю, чтобы ты кое-что понял? И какое мне дело до того, научится чему-нибудь разумному молодой недотепа из Чикаго, штат Иллинойс, или нет? А все дело в нетерпении, которое я приобрел, когда был христианином. Ну ты глянь – меня всего трясет!
Он сел на пол, скрестив ноги в позе лотоса.
– Нужно сделать несколько дыхательных упражнений, чтобы успокоиться. Нет! Лучше я встану на голову. Так вернее.
Питер воздел ноги к потолку, но Роджер уже привык к подобным его поступкам, поэтому продолжал размышлять о лестнице возрождений.
– Ты же не веришь в это на самом деле, Питер?
Тот, стоя вверх ногами, устремил на него взгляд своих водянистых глаз, долго молчал, потом наконец проговорил:
– Никогда не спрашивай человека, во что он верит, а смотри, что он делает. «Вера» – мертвое слово, и несет с собой смерть.
Вкатили коляску с новым пациентом – у этого было густо-багровое лицо, – и санитар поздоровался:
– Привет, Трент! Привет, Пит!
– Привет, Херб!
– Знаешь его?
– Да, – кивнул Роджер. – Зовут Ник. Он ночной сторож во Флетчер-билдинге.
Он знал Ника лучше всех: несколько недель его обслуживал и мыл. Если имелась хоть доля правды в существовании великой лестницы, то Ник занимал на ней высокое, очень высокое место. Роджер еще никогда не видел пациента, который чувствовал бы себя как дома – если можно так сказать – в условиях больницы и испытывая постоянную боль. Несмотря на зависимость от окружающих, ради унизительной помощи, несмотря на то что его кровать стояла в палате, заполненной шумными, сквернословящими, злобно цеплявшимися за жизнь соседями, он мирно лежал и невозмутимо смотрел в потолок. Так мог бы умирать вол. Он ни о чем не просил. Когда Роджер предложил написать ему письмо, Ник продиктовал несколько слов для дочери в Бостоне и попросил, чтобы это послание отправили через неделю после его похорон. Ник сообщал ей, что братья-мормоны опустят его тело в землю, когда он наконец освободится от него. Развернув свой стул, Роджер сел спиной к Нику: вряд ли умирающий хотел, чтобы друг стал свидетелем его животной борьбы за жизнь, она того не стоила, – и неожиданно сообразил, что его отец тоже высоко стоит на этой лестнице, очень высоко. Во время долгого процесса в Коултауне – «процесса гиен» – отец держался точно так же: не давал пищу для праздного любопытства и злобы, вел себя в зале суда как дома, полностью освоившись со своими чрезвычайными обстоятельствами.
Роджер вышел из больницы и постоял на солнце у заднего входа, поежившись от холода в своем белом халате. У него не было никаких вопросов к отцу, не хотелось сесть с ним за стол, чтобы поговорить, но он многое бы отдал за возможность просто увидеть, как он идет по улице. Роджер готов был идти за ним несколько кварталов – лишь бы увидеть того, кто находился от него на недосягаемой высоте.