— Не знаю, — ответила я честно. Сама до умопомрачения перебирала варианты и ни к чему не пришла.
Утром я оставила Энди заниматься с Дэниэлом, а сама села на электричку до Хэттон-Гарден,[6] чтобы продать свое обручальное кольцо из белого золота, с квадратным бриллиантом. Дивный день дышал весной и радостью жизни. Вокруг меня бурлил людской поток: юные пары, опьяненные грезами о предстоящей свадьбе, леди в возрасте, чьи изуродованные ревматизмом пальцы унизаны перстнями, туристы в поисках сувениров по дешевке. На Хэттон-Гарден есть все что душе угодно, в том числе и скупка, легко узнаваемая по вековой примете — трем медным шарам над дверью.
О чем я думала, пока ювелир изучал мое кольцо? О том, смогу ли жить, потеряв любимого, мужа, человека, с которым связывала все надежды? Нет, я просто была чертовски рада, что не позволила Стивену подарить мне на помолвку материно обручальное кольцо. Если бы я тогда приняла этот бриллиантово-сапфировый дар, переходивший в их семействе из поколения в поколение, мне пришлось бы его вернуть.
Воображение ювелира мое кольцо не поразило. Он вынул из глаза свою линзу, пожевал губами и назвал сумму, на которую я вынуждена была согласиться. За все утро лучшего предложения мне никто не сделал, а я исходила улицу вдоль и поперек. Но я все равно разозлилась. На себя — за то, что не сообразила привезти заодно и жемчужное ожерелье.
Дело было сделано. Я возвращалась домой — обзванивать врачей, записываться на прием. Продолжать жить.
Снова пятница, день занятий с Энди.
— Пива у вас, конечно, нет? — просипел изнемогший к четырем часам Энди.
Он совершенно выбился из сил, пытаясь научить моих детей вместе играть в прятки. Мы с Эмили прятались, а Энди показывал Дэниэлу, как нас нужно искать. Обнаружив нас, Дэниэл получал от меня или от Эмили приз — непременно без сахара, молока и клейковины, купленный в одном из специализированных магазинов, по которым я за последнее время стала докой. Мне известно три торговые точки в полумиле от дома, где можно купить такое диетическое лакомство.
Я мотнула головой:
— На пиво денег не хватает. К тому же от пива толстеют.
— Вам это не грозит, миссис Марш. А насчет денег… Я заметил, что из дома постоянно исчезают вещи. — Энди обвел комнату красноречивым взглядом. На месте любимого кресла Стивена теперь подсыхал новый стул из папье-маше, нашего с Эмили производства.
— Вы бы здорово облегчили мне жизнь, если бы принимали кредитки, — призналась я. — Он еще не аннулировал «Визу», за счет чего мы пока и едим. Полагаю, Стивен решил загнать меня в нищету, чтобы я сама подала на развод. Не иначе, какой-нибудь умник-адвокат посоветовал. Подав на развод, я буду вынуждена договариваться с ним, идти на компромиссы — к примеру, в письменном виде признать его права на встречи с детьми. На данный-то момент у него нет никаких прав, вот в чем дело.
— А у вас нет денег… — Энди поднял мою левую руку, где на безымянном пальце вместо обручального кольца белела полоска кожи. — Похоже, он у вас ловкач, — добавил он с улыбкой, не выпуская мою ладонь. — Почему бы вам не сделать из него честного человека?
— Что? Дать развод? — расхохоталась я. Только так я и справлялась с ситуацией: переводила все в шутку. — С чего бы это мне оказывать ему такую любезность?
— О да, нрав у вас крутой. — Палец Энди был нацелен на меня. — А я, признаться, обожаю женщин с характером.
В следующую пятницу Энди явился с тремя пакетами продуктов, электронной «говорящей» книжкой для детей и упаковкой бутылочного «Гиннесса».
— Не смейте все это выкладывать, Энди. Мне ничего не нужно!
— В самом деле, что это я, миссис Марш? Вы ж у нас упакованы по самую макушку. Гляньтека, какой подсвечник на камине! Его запросто можно переплавить. А решетка вокруг камина? Да ее в утильсырье с руками оторвут. Не упустите из виду и дверные ручки. Медь нынче в цене, пару-тройку шиллингов как пить дать выручите.
О черт, до чего я дошла… А Энди, пожалуй, прав… подсвечник-то, скорее всего, серебряный.
Я шагнула к столу, куда Энди выкладывал покупки, что-то напевая себе под нос. Выглядел он при этом так естественно, словно всю жизнь прожил в моем доме. Тем не менее я схватила его за руку и замотала головой: нет!
— Ни под каким соусом, Энди! Таскать мне продукты я не позволю. Исключено.
Он наклонил голову к плечу, скосил глаза на мои пальцы, обхватившие его запястье, — и ухмыльнулся, нахал.
— Между прочим, пиво-то — высший сорт, миссис Марш. Глоток вам, уж простите за наглость, не помешает, чтобы расслабиться.
— Хватит талдычить это ваше «миссис Марш, миссис Марш»!
Я цеплялась за злость как за спасательный круг, пытаясь не утонуть в великодушии Энди. Своей добротой он выбивал почву у меня из-под ног. Я была благодарна, но в глубине души и оскорблена — нет, сконфужена — тем, что превратилась в объект благотворительности.
— Знаете, что вам нужно, миссис Марш? — Энди остановился совсем рядом, взял меня за подбородок. — Знаете, что вам действительно нужно, — кроме мужа, конечно? Хороший друг. А лучше — два. Согласны?
Я не ответила. Просто опустила глаза.
— Скажете, я что-то сделал не так? Напрасно принес вам что-то вкусненькое?
Не напрасно. Меня тянуло к этому парню с вечно всклокоченными волосами, в выцветшем, протертом на локтях свитере. Закупая для меня продукты, сам он наверняка остался без обеда. Мы с ним вроде бы ровесники, а на вид ему не дашь больше двадцати. Он говорит, что хочет быть моим другом, только мое сердце вроде как занято. И он ничем меня не обидел, нет.
— Энди, вы мне нравитесь. Но не будьте же балдой!
«Балда» — любимое словечко Энди — в его исполнении звучало очень нежно. И я постаралась скопировать его тон. Ирландские корни давали о себе знать в отдельных выражениях и привычках — например, делать самокрутки. Он курил их у нас в саду, на скамейке у прудика, закованного в проволоку и потому бесполезного для птиц.
— Вы позволили бы мне поцеловать вас, Мелани? — протянул он будто фразу из песни, не сводя с меня мягкого, мглистого взгляда. — Если б я осмелился — вы позволили бы?
Мне хотелось этого больше всего на свете. Слова были сказаны, и желаемое обрело реальные очертания.
— Только не на глазах у детей, — ответила я шепотом.
Глава шестнадцатая
Дэниэлу уже три с половиной, и местный совет по образованию рекомендовал — а точнее, требовал — записать его в детскую группу спецшколы, чтобы к четырем годам он не оказался без места. Я не могла отделаться от мысли, что за этим стоит Стивен.
— Вам это тоже необходимо: вы сможете освободить время для себя, — сказала моя гостья.
Очки немолодой дамы висели на цепочке, мешковатая шерстяная кофта топорщилась на опавшей груди, коротковатые рукава не скрывали запястий с выпирающими артритными суставами. Эту милую, по-матерински сердечную женщину прислали погладить меня по головке за успехи с Дэниэлом, но заодно и убедить в том, что мой сын не сможет привыкнуть к школе, если я не буду подпускать его к другим детям в критический момент его развития.
— Все мы думаем лишь о его благе, — продолжала она. — Мы желаем Дэниэлу только добра.
А я вот не желала отдавать его ни в школу, ни в дошкольную группу. Школа не сотворит чуда с моим сыном. Чем ему поможет общение с такими же, как он сам, детьми? Можно подумать, эти дети при знакомстве говорят друг другу: «О-о, привет! У нас, похоже, одинаковые проблемы. Давай дружить!» Я шесть месяцев потратила на то, чтобы научить его повторять слова и жесты, а теперь ему в качестве образца для подражания предлагали детей, не способных учиться в нормальной школе!
— Вот увидите, в эту группу ходят и дети более развитые, чем Дэниэл, — не прекращала свою агитацию дама из совета. Голос ее звучал негромко, бережно, словно она обращалась к напуганному щенку: «Ну же, давай, иди ко мне; вот так, умница!»