Если с точки зрения законов ведения войны генерал совершил воинское преступление, то, учитывая положение дел в стране и на фронте, в войсках, он совершил отчаянно смелый акт гражданского мужества.
Немцы откликнулись на неординарную психологическую операцию главкозапа тотчас же, прислав на фронт прокламацию, в которой говорилось:
«Русские солдаты! Ваш главнокомандующий Западным фронтом снова призывает вас к сражениям. Мы знаем об его приказе, знаем также о той лживой вести, будто наши позиции к юго-востоку от Львова прорваны. Не верьте этому. На самом деле тысячи русских трупов лежат перед нашими окопами. Наступление никогда не приблизит мир. Если же вы все-таки последуете зову ваших начальников, подкупленных Англией, то тогда мы будем до тех пор продолжать борьбу, пока вы не будете лежать в земле».
Тоже мощный ответный ход генерала Людендорфа в плане информационно-психологического противоборства с противником.
20 июля 1917 года Деникин отдал 10-й армии приказ атаковать противника, а прочим армиям — «поддерживать и развивать удар».
22 июля 1917 года в 7 часов войска ударной группы под прикрытием мощного огня артиллерии перешли в наступление. Начало было обнадеживающим: сломили сопротивление противника, прорвав линию его обороны.
Особенно успешно развивалось наступление на участках 1-го Сибирского и 38-го корпусов. Их части почти с ходу заняли прорванную линию окопов противника, а 175-я дивизия проникла во вторую линию. 1-й Сибирский корпус взял в плен 140 офицеров, 1250 солдат, захвачено 56 пулеметов, 28 бомбометов, 38-й корпус взял в плен 100 офицеров, 4 прапорщика, около 650 солдат.
Но успех был утрачен. Началось дезертирство. Солдаты многих частей поодиночке, группами, целыми ротами уходили с позиций, захваченных у противника, считая, что свои задачи они выполнили.
Начальник штаба Западного фронта генерал Марков доложил в ставку главковерха выводы из оценки обстановки после первых двух дней наступления. В донесении успех 1-го Сибирского и 38-го корпусов расценивался как результат обычной артподготовки, что подтверждалось показаниями пленных, свидетельствующих о больших материальных и людских потерях противника, о моральном потрясении[44].
Главная причина неудач — отсутствие боевого духа войск, общая усталость и разочарование в самом характере войны, ее все большая отстраненность от интересов России, ее народа.
Ряды бойцов, докладывал в ставку генерал Марков, «редеют быстро не только от огня, но и от разбегающихся»[45].
Судьба фронта была предрешена, и Деникин понял это через три дня после начала наступления.
Соотношение сил и средств было в пользу главнокомандующего армиями Западного фронта. На 13-километровом фронте он располагал 184 батальонами против 29 немецких батальонов. 138 батальонов Деникина были введены в бой против 17 перволинейных батальонов противника[46]. Но разложенные русские войска потерпели поражение даже при таком колоссальном превосходстве в силах и средствах. Небезынтересно отметить, что противостоящий тогда главкозапу немецкий генерал Э. Людендорф, оценивая факт очищения русскими войсками занятых окопов первой линии, писал:
«Положение в течение нескольких дней представлялось очень тяжелым, пока наши резервы и артиллерийский огонь не восстановили фронт. Русские оставили наши траншеи. Это были уже не прежние русские солдаты…»
Потерпев тяжелое поражение, Деникин анализирует случившееся. Главную причину он видит, и вполне обоснованно, в том, что войска разложились, моральный дух офицеров и солдат упал. В этом генерал обвиняет Временное правительство, которое дилетантской политикой в военном строительстве создало условия для гибели армии. Подтверждение его правоты — поражение войск Западного фронта при превосходстве над противником в силах и средствах.
Правда, Керенский впоследствии в своих мемуарах попытался снять ответственность с себя и правительства за провал июльского наступления армии. В частности, он обвиняет Деникина в поражении войск вверенного ему фронта.
Если бы Деникин не поддался пессимизму, не бросил фронт, вернувшись в свой штаб в Минск, «быть может те несколько дней, когда положение казалось крайне серьезным, не пришло бы к такому неожиданному концу».
По-моему, Керенский здесь излишне категоричен. Он не хочет признать того, что армия к моменту июльского наступления была небоеспособна в силу обвального разложения. Управление ею все больше терялось.