Тяжело вздохнув, главковерх хорошо отточенным карандашом наложил на рапорте резолюцию: «Все это печально, но я это знаю…»[49]
Не лукавил Брусилов: действительно, все он знал. Сам еще раньше посылал тревожные сигналы власть имущим (см. Приложение 8). Только реакции почти никакой…
Да, попал Антон Иванович с первого дня своего главнокомандования армиями Западного фронта в вулкан политических страстей… Политика здесь строилась на крови, обильно пролитой в позорное летнее наступление русской армии.
На фронте в солдатской массе все больше правили бал партии большевиков и эсеров. Они завоевывали солдатские сердца, проклинавшие всем опостылевшую войну, столь изголодавшиеся по миру и земле, не только умением, но и, что немаловажно, числом. С мая по октябрь 1917 года в 103 фронтовых частях функционировали организации РСДРП (б), объединявшие 3787 членов. А в 12-й армии даже осенью 1917 года насчитывалось более 150 партийных организаций эсеров с 60 тысячами членов.
К своеобразию обстановки, в которой Антон Иванович начал политическую деятельность на Западном фронте, следует отнести то, что традиционное боевое предназначение военачальников оперативно-тактического звена, в силу развития революции, было резко деформировано.
Командующий 8-й армией генерал Селивачев вспоминал, что в 1917 году роль командующих свелась «к роли политического деятеля-бюрократа». Командующие армиями, командиры корпусов, будучи, как правило, хорошими военными профессионалами, попав под пресс солдатских комитетов и комиссаров, вступали с ними вынужденно в политические отношения. Но они были слабо подготовлены к такой деятельности.
Прибыв на фронт, новый главкозап изложил свое политическое кредо перед высшими начальниками: революция принимается им всецело и безоговорочно. Но революционизирование армии и внесение в нее демагогии он считает гибельным для страны и будет бороться с этим.
Я полагаю, что Деникин, вспоминая об этом в «Очерках русской смуты», был искренним. Ему было с кем вести политическую борьбу. На Западном фронте функционировала разветвленная сеть комитетов: всего — 7289. Другими словами, число воинских чинов, в большинстве случаев оторванных от своего прямого дела, представляло число личного состава… целого корпуса!
Антон Иванович понимал, что потребуются мощнейшие усилия, чтобы хотя бы локализовать деструктивную деятельность противостоящей ему махины. Голова хоть у кого пойдет кругом, когда против тебя корпус демагогов, не желающих идти под пули, а предпочитающих разглагольствовать о великих идеалах. Немного спокойнее стало на душе, когда Деникин получил письмо от генерала Алексеева. Михаил Васильевич сердечно поздравил бывшего подчиненного с назначением. Кроме того, он напутствовал:
«Будьте спокойны и настойчиво требуйте и — верится — оздоровление настанет без заигрываний, без красных бантиков, без красивых, но бездушных фраз… Долее армию так держать невозможно: Россия постепенно превращается в стан лодырей, которые движение своего пальца готовы оценить на вес золота… Мыслью моею и сердцем с Вами, с Вашими работами, желаниями. Помоги Бог…»
Деникин четко определил позицию по отношению к фронтовому комитету: он не вступал с ним в непосредственные контакты. Почему? Да потому, что накануне прибытия нового главкозапа фронтовой комитет («большевиствующий», как его окрестил Деникин) вынес резолюцию против наступления и за борьбу объединившихся демократий против своих правительств.
На заседании фронтового комитета он присутствовал только один раз, сопровождая верховного главнокомандующего генерала Брусилова. Деникин вспоминал:
«После вступительной речи верховный главнокомандующий предложил комитету высказаться, если имеются какие-либо пожелания или вопросы. Председатель ответил, что в сущности никаких особенных вопросов нет, разве вот относительно отпусков и суточных денег… Всем стало несколько неловко. Тогда попросил слова кто-то из членов комитета, извинился за мелочность председателя и начал говорить на общую больную тему о демократизации армии и взаимоотношениях комитета и командования. Я указал, что между нами не может быть ничего общего, так как комитет в постановлении своем от 8 июня пошел против правительства и против наступления. Тогда председатель предъявил новое постановление, составленное накануне, которым комитет допускал наступление. Казалось бы, вопрос исчерпан. Но тут встает какой-то поручик и заявляет, что доверия к главнокомандующему не может быть. Поручик командирован в Минск из Тифлиса комитетом Кавказского фронта и „кооптирован“ минским комитетом. Прибыл для расследования моей „контрреволюционности“. Прочел уличающий документ: перехваченную мою майскую телеграмму генералу Юденичу, отправленную еще по должности начальника штаба верховного главнокомандующего. В ней, между прочим, говорилось: „Верховный главнокомандующий обратился уже с подробным письмом к военному министру с просьбой устранить вредную работу комитетов, парализующих распоряжения военного начальства и оказания содействия в борьбе с течениями, безусловно, вредными в государственном отношении“. Я разъяснил, что вопрос касался местных гарнизонных комитетов рабочих и солдатских депутатов Кавказа, которые не выпускали 104 тысячи пополнений на совершенно обезлюдевший фронт. Брусилов вспылил и наговорил в адрес поручика и комитета резкостей. Потом извинился и в конечном результате допустил в секретный архив ставки комиссию комитета, которая, вернувшись в Минск, явилась ко мне не то с объяснением, не то с полуизвинением.