Начались повальные аресты, и отношение к организациям еще больше ухудшилось: все это внесло озлобление в ряды армии, усиливало дезорганизацию этих частей, подстегивало враждебное отношение, «которое встречали в последнее время офицеры, работающие в армейских организациях, со стороны некоторой части высшего командования и остальной массы офицерства».
Вряд ли генерал мог смягчить свою позицию, если бы комитеты стали более лояльны к командованию. В сложной обстановке вражды «верхов» и «низов» конфронтация только ожесточалась. Каждая сторона отстаивала свою правду. Никто не хотел уступать…
СТРАСТИ НАКАЛЯЮТСЯ
И вы отвергли все мои советы, и обличений моих не приняли.
Ася Чиж уже который раз перечитывала письмо Антона Ивановича.
«23 июля (5 августа) 1917.
Когда поезд нес нас на историческое заседание 16 июля, я беседовал со своими, я сказал своему начальнику штаба Маркову:
— Страшно интересное время, профессор, захватывающее… Но все-таки хорошо бы хоть маленький уголок личной жизни…
— Помилуйте! Какая уж личная жизнь, когда делаешь историю.
Вот так открытие. Я и не заметил, как подошли к „истории“. Профессор преувеличивает».
«Не преувеличивает, — подумала про себя Ксения Васильевна. — Нет у нас личной жизни! Когда же мы будем вместе?»
Будете, Ксения Васильевна, уже немного осталось…
А пока мы вернемся к заседанию 16 июля. Речь пойдет о совещании высших военачальников и членов правительства, созванном Керенским.
После возвращения с фронта Деникин получил приказание 16 июля прибыть в ставку, в Могилев. Керенский предложил Брусилову пригласить авторитетных военачальников для того, чтобы выяснить действительное состояние фронта, последствия июльского разгрома и направление военной политики в будущем. Как оказалось, прибывший по приглашению Брусилова генерал Гурко не был допущен на совещание Керенским; генералу Корнилову послана была ставкой телеграмма, что ввиду тяжелого положения Юго-Западного фронта приезд его не признается возможным и что ему предлагается представить письменные соображения по возбуждаемым на совещании вопросам.
Положение страны и армии было настолько катастрофическим, что Антон Иванович решил представить на совещании истинную картину состояния армии.
Он явился к верховному главнокомандующему. Брусилов удивил его, сказав:
— Антон Иванович, я осознал ясно, что дальше идти некуда. Надо поставить вопрос ребром. Все эти комиссары, комитеты и демократизации губят армию и Россию. Я решил категорически потребовать от них прекращения дезорганизации армии. Надеюсь, вы меня поддержите?
После небольшой паузы Деникин ответил:
— Ваше превосходительство! То, что я услышал от вас сейчас, вполне совпадает с моими намерениями. Я приехал именно с целью поставить вопрос о дальнейшей судьбе армии самым решительным образом.
Выйдя из кабинета верховного, Деникин недоумевал: что за метаморфоза произошла с Брусиловым, так любившим размахивать красной тряпкой? И он принял решение исключить из будущей речи все горькое, что накопилось исподволь против верховного командования.
Участники совещания ждали общего сбора долго, часа полтора. Потом выяснилось, что произошел маленький инцидент. Керенского не встретили на вокзале ни главковерх, ни начальник штаба генерал Лукомский. Премьер долго Ждал и нервничал. Наконец, послал своего адъютанта к генералу Брусилову с резким приказанием немедленно прибыть к нему с докладом. Революционная театральность не обходится без своих лицедеев. Надо полагать, Керенский, при его любви к позе, получил сильнейшую пощечину. Он вскоре припомнит ее Брусилову, когда будет отправлять в отставку.
В начале совещания генерал Брусилов обратился к присутствующим с краткой речью. Она поразила Деникина своей пустотой и незначительностью. В сущности, главковерх ни сказал ничего. Наконец, слово было предоставлено Деникину.
Автор этих строк читал три опубликованных и два архивных варианта речи генерала Деникина на совещании. В текстах речи имеются незначительные расхождения. Есть смысл довести основные положения данной уникальной речи до внимания читателей[57]:
«…Вступив в командование фронтом, я застал войска его совершенно развалившимися. Это обстоятельство казалось странным, тем более ни в донесениях, поступавших в ставку, ни при приеме должности положение не рисовалось в таком безобразном виде. Дело объясняется просто: пока корпуса имели пассивные задачи, они не проявляли особенно крупных эксцессов. Но когда пришла пора исполнить свой долг, когда был дан приказ о занятии исходного положения для наступления, тогда заговорил шкурный инстинкт, и картина развала раскрылась.