Все дела покойного свидетельствуют, с какой непоколебимой настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдался он на служение Родине.
Бегство из неприятельского плена, августовское выступление, Быхов и выход из него, вступление в ряды Добровольческой армии и славное командование ею — известны всем нам.
Велика потеря наша, но пусть не смутятся тревогой наши сердца и пусть не ослабеет воля к дальнейшей борьбе. Каждому продолжать исполнение своего долга, памятуя, что все мы несем свою лепту на алтарь Отечества.
В командование армией вступить генералу Деникину.
Генерал от инфантерии Алексеев».
Так Антон Иванович оказался во главе Добровольческой армии, вскоре став военно-политическим лидером в лагере белых.
Пути истории неисповедимы. Но если вспомнить вехи его биографии только с марта 1917 года, последовательность служения одной идее, то выдвижение на опасный, перспективный, требовавший твердой воли и преданности идее пост было вполне закономерным. Антон Иванович Деникин знал чего хотел и не знал колебаний.
Он принял командование армией в неблагоприятных условиях.
Во-первых, в армии сложилось тяжелое положение с силами и средствами. Офицерский и Корниловский полки были почти уничтожены. В них осталось по 90—100 человек. Остаток Корниловского полка свели в роту под командованием А. П. Кутепова. Правда, потери красных под Екатеринодаром составили до 2500 человек, но на их стороне — морально-психологическое превосходство победителей. Добровольцы же были деморализованы.
Во-вторых, Деникин стал преемником Корнилова, обладавшего, по словам журналиста Б. Суворина, «огромной популярностью в войсках». В то время, как Антона Ивановича плохо знали рядовые добровольцы, среди которых пользовался популярностью командир полка генерал С. Л. Марков. Его молва пророчила в преемники погибшего командарма.
Но Деникин не имел тогда морального права уклониться от командования, ибо армии грозила гибель. Когда Кубанский атаман А. П. Филимонов спросил у нового командарма об обстановке, тот ответил откровенно и прямо:
— Если доберемся до станицы Дядьковской, то дня три еще проживем.
Незамедлительно после вступления в командование Добровольческой армией генерал Деникин собрал военный совет. Присутствовавшие на нем Алексеев, Романовский и кубанский атаман Филимонов единодушно высказались за отступление.
Около полуночи, не зажигая огней, армия покинула позиции и двинулась на север. Вновь повторились события полуторамесячной давности, но на этот раз отряд потерял даже внешние признаки дисциплины. Добровольцы шли не колонной, а дезорганизованной массой, бросая по пути отстающих. Если это была еще не толпа беглецов, то уже и не армия.
Отряд был в пути почти сутки и только к вечеру следующего дня остановился на отдых в немецкой колонии Гначбау. Все время перехода добровольцы везли тела Корнилова и Неженцева. В Гначбау они были похоронены поспешно и тайно. Даже Деникин узнал об этом, когда все уже было кончено. Рассказывали, что могилу рыли пленные красноармейцы, немедленно после этого расстрелянные. Место захоронения сровняли с землей и тщательно замаскировали. Делалось это для того, чтобы не допустить надругательства над телами убитых, но избежать этого не удалось.
Видимо, кто-то из жителей села все же видел похороны. Во всяком случае, когда через два дня в Гначбау пришли красные, они сразу начали искать «зарытые кассы и драгоценности». Оба трупа были выкопаны и в одном из них по генеральским погонам опознали Корнилова. Останки Неженцева были брошены обратно в могилу, а тело генерала отвезли на телеге в Екатеринодар. Там оно было выставлено на всеобщее обозрение возле гостиницы Губкина на Соборной площади, где жило все большевистское руководство. Мгновенно собралась толпа, настроенная весьма агрессивно.
Официальная справка, составленная позднее на основе показаний очевидцев, так продолжает этот страшный рассказ:
«С трупа была сорвана последняя рубашка, которая рвалась на части и обрывки разбрасывались кругом. „Тащи на балкон, покажи с балкона“, — кричали в толпе, но тут же слышались возгласы: „Не надо балкона, зачем пачкать балкон. Повесьте на дереве“. Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп. Но веревка оборвалась, и тело упало на мостовую».
Все это продолжалось около двух часов. Наконец было приказано вывезти труп за город и сжечь.
«Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю и прочим. Но этого все еще было мало: дорогой глумление продолжалось — к трупу подбегали отдельные лица из толпы, вскакивали на повозку, наносили удары шашкой, бросали камнями, землей, плевали в лицо»[88].