Главком ввел твердые закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию: мясо — 45 руб., сало — 80 руб., хлеб — 12 руб., картофель — 4 руб., сено — 3 руб. за пуд. Но в розничную продажу товары поступали дороже: хлеб — в 10 раз, сало — в 4 раза, картофель — в 16 раз (небезынтересно, что при расчете с крестьянами сначала выдавали на закупленные товары талоны, а затем стали их менять на спирт).
Увы, все тщетно… Экономическое положение белого юга России продолжало катастрофически ухудшаться.
Экономические проблемы решаются экономическими приемами. Этому мешали сложные, запутанные отношения собственности на белом юге, разрушенные инфраструктурные связи, мешала сама Гражданская война.
Серьезная причина неудач генерала в сфере экономики — необходимость решения задач, требующих огромных финансовых затрат, порожденных именно войной. Речь идет не только о снабжении армии, а и о «побочных задачах». Одна из них — содержание в тылу лагерей военнопленных, что требовало больших затрат сил и средств. Так, в фильтрационном лагере во Владикавказе были установлены нормы продовольственного снабжения не на много ниже, чем в действующей армии. На одного военнопленного полагалось 0,5 фунта хлеба, 0,25 фунта мяса в день против соответственно 2 фунтов и 0,5 фунта для личного состава Добровольческой армии. Кроме того, здесь свирепствовала эпидемия тифа. Только в лагере военнопленных во Владикавказе летом 1919 года болело тифом 8000 человек[130].
Казалось, Деникин должен был бы опереться на крупную буржуазию, но Антон Иванович, будучи последовательным приверженцем святого права частной собственности, не получал эффективной помощи от тех, кого должен был защищать.
Из воспоминаний А. И. Деникина:
«Классовый эгоизм процветал пышно повсюду, не склонный не только к жертвам, но и к уступкам. Он одинаково владел и хозяином, и работником, и крестьянином, и помещиком, и пролетарием, и буржуем. Все требовали от власти защиты своих прав и интересов, но очень немногие склонны были оказать ей реальную помощь. Особенно странной была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той власти, которая восстанавливала буржуазный строй и собственность. Материальная помощь армии правительству со стороны имущих классов выражалась ничтожными в полном смысле цифрами. И в то же время претензии этих классов были весьма велики…
Долго ждали мы прибытия видного сановника — одного из немногих, вынесших с пожарищ старой бюрократии репутацию передового человека. Предположено было привлечь его в Особое совещание. Прибыв в Екатеринодар, при первом своем посещении он представил мне петицию крупной буржуазии о предоставлении ей, под обеспечение захваченных советской властью капиталов, фабрик, латифундий широкого государственного кредита. Это значило принять на государственное содержание класс крупной буржуазии, в то время как нищая казна наша не могла обеспечить инвалидов, вдов, семьи воинов и чиновников…»
В январе 1918 года перед уходом армии из Ростова ее командование получило в местных банках 340 тысяч рублей, которые были оформлены как пожертвования. Но год спустя Русско-Азиатский банк потребовал возмещения долга. Главком наложил на соответствующем документе резолюцию:
«Я глубоко возмущен наглостью поганых русских буржуев Русско-Азиатского банка, забывших все».
Не менее серьезная причина неудач генерала — злоупотребления служебным положением старших начальников, особенно в Одессе и Новороссийске. Глядя на старших, беспощадно разорявших и без того скудную казну, на путь хищений стали начальники рангом пониже, особенно тыловые офицеры.
Сам Ростов, по признанию упоминавшегося выше дипломата Михайловского, был оборотной стороной Добровольческой армии, «клоака, куда стекались все недоброкачественные элементы ее, где оставлялись неправедные деньги. Ростов стал столицей чисто русского кутежа». И не только Ростов.
Из воспоминаний А. И. Деникина:
«В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта.
„Жизни — грош цена. Хоть день, да мой!“
Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях, придавленных нуждой, — в тех праведниках, которые кормились голодным пайком, ютились в тесноте и холоде реквизированной комнаты, ходили в истрепанном платье, занимая иногда очень высокие должности общественной или государственной службы и неся ее с величайшим бескорыстием. Таких было немало, но не они, к сожалению, давали общий тон жизни юга…»